Девушку считали странной из-за одного решения, но спустя годы именно оно изменило всю её жизнь

На следующий день Павел шел к дому Гончаруков медленно, будто каждый шаг давался тяжелее обычного. На него смотрели из окон, с крылец, от заборов. Слух о семейной ссоре уже облетел село, и людям было любопытно, решится ли хромой сирота переступить порог уважаемого хозяина. Павел чувствовал взгляды спиной, но не свернул. Больная нога ныла от холода, шапка в руке казалась мокрой от пота, а во рту пересохло так, что он несколько раз пытался сглотнуть и не мог. И все же он шел, потому что понимал: если сегодня отступит, завтра уже не сможет смотреть Марине в глаза.

У ворот он снял шапку. Тимофей Ефимович вышел на крыльцо, за ним появилась Анна Федоровна — бледная, напряженная. Марина стояла в сенях и держалась за косяк так крепко, что побелели пальцы. Павел увидел это и нашел в себе голос.

— Тимофей Ефимович, Анна Федоровна, — начал он глухо, но с каждым словом тверже. — Я знаю, что по вашим меркам не пара Марине. У меня нет богатого двора, крепкого здоровья, рода, которым можно гордиться перед людьми. Но я люблю вашу дочь. Если она станет моей женой, я буду работать, сколько хватит сил, чтобы она не пожалела. Я пришел просить благословения. А если не дадите, мы все равно не отступимся, потому что любим друг друга. Только я не хочу входить в вашу семью обманом.

Анна Федоровна заплакала, закрыв лицо платком. Тимофей Ефимович молчал. Он смотрел на Павла — бедно одетого, неловко стоящего на больной ноге, но не униженного и не прячущего глаз. В этом прямом стоянии было достоинство, которого хозяин не ожидал.

— Заходи в избу, — сказал он наконец. — На пороге такие разговоры не ведут.

За столом он велел Павлу рассказать о себе не то, что говорят люди, а то, что есть. Павел рассказал: о смерти родителей, о болезни, о теткиной пристройке, о старом Корнее, о резце, о часах, о книгах, о мечте когда-нибудь иметь мастерскую. Говорил без жалоб, будто речь шла не о несчастьях, а о пути, который пришлось пройти. Он не украшал свою бедность и не просил считать ее добродетелью. Просто называл вещи своими именами: было трудно, было одиноко, было стыдно, но он научился работать и не собирается жить чужой милостью. Тимофей Ефимович слушал, не перебивая. Анна Федоровна всхлипывала все тише.

Потом отец повернулся к Марине.

— Ты понимаешь, на что идешь? Не на неделю, не на год — на всю жизнь?

— Понимаю, папа, — ответила она.

Он прикрыл глаза. Внутри него будто что-то долго сопротивлялось, а потом уступило.

— Что ж. Тебе жить, дочь. Ломать твою волю больше не стану. Благословляю вас. А ты, Павел, помни: слово дал — держи. Теперь ее счастье и на твоей совести.

— Буду держать, — сказал Павел. — Не подведу.

Свадьбу сыграли в начале 1930 года скромно. Многие соседи не пришли, Оксана Лукинична с Денисом отказались демонстративно, Лука все же появился с гармонью и сыграл несколько наигрышей, хотя по лицу его было видно: выбор Марины он не понимал. Анна Федоровна весь день держалась прямо, но всякий раз, когда дочь попадалась ей на глаза в свадебном платке, губы у матери начинали дрожать. Тимофей Ефимович говорил мало, зато несколько раз крепко положил руку Павлу на плечо, словно напоминал и ему, и себе: слово уже дано.

После свадьбы молодые перебрались в ветхую избенку, которую тетка Ульяна неожиданно отдала племяннику. Село смотрело, как Марина несет туда узлы и посуду, и почти в каждом взгляде читалось одно: недолго выдержит…