Девушку считали странной из-за одного решения, но спустя годы именно оно изменило всю её жизнь

Первая жизнь в своем доме оказалась тяжелее, чем Марина представляла в родительской избе. Крыша подтекала, печь чадила, окна пропускали ветер, половицы стонали под ногами. Бедность оказалась не одним большим горем, а сотней мелких уколов: сухих дров не хватает, соли приходится занимать, теплая юбка порвалась, на стене снова выступила сырость, а к вечеру не остается сил даже сердиться. Павел брался за все: чинил инвентарь, правил заборы, вырезал простые вещи на заказ, возился с часами и машинками. Деньги приходили неровно. Иногда на стол можно было положить чуть больше, иногда приходилось считать каждую горсть крупы. В такие дни Марина особенно ясно понимала, что любовь не отменяет холода и усталости. Она только дает причину снова вставать утром.

Марина, привыкшая к полной кладовой, училась не жаловаться. Перешивала старое, варила густую похлебку из того, что было, сушила травы, выскребала полы до белизны, будто чистота могла согреть стены. Иногда она ловила себя на том, что сравнивает каждую мелочь с родительским домом: там масло стояло в кладовой, здесь его берегли к празднику; там дрова лежали высоким штабелем, здесь каждую охапку считали. Она стыдилась этих сравнений и тут же упрямо принималась за работу. Когда в селе окончательно устроили общее хозяйство, ее взяли в контору: пригодились курсы счетоводов, на которые она раньше ездила в большой поселок. Небольшая постоянная выплата помогла им удержаться на ногах.

Зима выдалась лютой. Ветер бил в стены так, словно хотел проверить каждую щель. Печь дымила, в углах темнели пятна сырости, дрова берегли до щепки. Однажды в феврале, когда метель выла всю ночь, а дым снова полез в избу и холод забрался под одеяло, Марина не выдержала. Сидя на кровати в старом покрывале, она вдруг расплакалась.

— Маринушка, что с тобой? — испугался Павел.

— Холодно, — выговорила она. — И страшно. Может, мама была права? Может, я ошиблась?

Он обнял ее, согревая ладонями плечи, и внутри у него болезненно сжалось: вот оно, то, чего он боялся с самого начала.

— Прости, — сказал он тихо. — Не такую жизнь я тебе хотел. Ты могла бы жить в тепле, без этой нужды.

Марина подняла заплаканное лицо.

— Я не о тебе жалею. Просто устала. Весна придет — легче станет. Только не говори, будто мне было бы лучше без тебя.

Наутро Павел разобрал часть печи. Сверился со старой книгой, оставшейся от Корнея, переложил кладку так аккуратно, что вечером в избе стало тепло без едкого дыма. Они ели картошку с капустой, но Марине казалось: вместе с жаром в дом вошла уверенность. Павел не обещал невозможного. Он видел беду и делал то, что мог.

Село все ждало, когда брак развалится. Говорили, Марина вернется к родителям через год, что нужда вытравит любовь быстрее дыма из печи. Но месяцы складывались в годы. Новый порядок шел трудно, с тревогами и потерями. Тимофей Ефимович, поняв, куда все движется, одним из первых вошел в общее хозяйство, сдал лошадей и часть инвентаря, уберегая семью от худшего. Марина видела в конторе усталые лица людей, которые не понимали новых правил и боялись ошибиться в каждом слове. Павел чинил общий инвентарь для тех, кто еще вчера мерил его насмешливым взглядом. У Павла с Мариной почти нечего было отнимать, зато у них уже было то, чего нельзя записать в списки: привычка держаться друг за друга…