Гаишник вымогал деньги у священника… Но под рясой оказался боевой полковник в отставке

— Я тебе не сын, дед, — отрезал инспектор. — Права, документы на машину, страховку. Всё сюда. На капот. Живо.

Он ударил ладонью по крыше, и старый внедорожник жалобно дрогнул. Отец Микола без спешки сунул руку во внутренний карман рясы и вынул потёртое кожаное портмоне. Литвиненко следил за пальцами священника с хищным вниманием. Он ждал не документов, а сложенной купюры — привычного знака, что человек понял намёк и не хочет связываться.

— От вас пахнет, гражданин водитель, — вдруг сказал он, театрально втянув воздух носом. — Не иначе за трапезой приложились? Прихожане угостили?

— Я возвращаюсь со службы, — спокойно ответил священник и протянул документы. — Запаха нет. И быть не может. За рулём я много лет и никогда не позволял себе садиться после вина.

Литвиненко выдернул бумаги из его руки, даже не взглянул толком на первую страницу и швырнул их обратно. Водительское удостоверение скользнуло по капоту и едва не улетело в канаву. Инспектору и не требовалось читать: в голове у него уже был готовый протокол, готовый тон и готовая сумма. На этой дороге он мог обвинить водителя хоть в пересечении сплошной, хотя сама линия стёрлась с асфальта много лет назад вместе с последними следами ремонта.

— Знаем мы ваши службы, — процедил он. — Сейчас прибор покажет столько, сколько нужно. Машину отправим на штрафную площадку, а ты до своего храма пешком доберёшься. Или решим вопрос по-доброму, по-христиански?

Дорошенко подошёл ближе. На его лице появилась ленивоватая ухмылка человека, который много раз видел один и тот же спектакль и заранее знал финал. Старик в рясе казался идеальной мишенью: тихий, небогатый, один на пустой дороге. А в церковной сумке, по их расчёту, всегда могли найтись какие-нибудь пожертвования.

— Лишних средств у меня нет, — сказал отец Микола.

Он выпрямился, и перемена произошла почти незаметно, но резко. Сутулость, старческая мягкость, прежняя медлительность вдруг исчезли. Перед инспектором стоял уже не беспомощный пожилой батюшка, а человек, привыкший держать спину прямо.

— Правил я не нарушал. Вы остановили меня без основания, на пустом участке, где даже разметка давно стёрта.

Литвиненко шагнул вплотную. Его лицо оказалось рядом с лицом священника.

— Основание я тебе сейчас обеспечу, — прошипел он. — Сопротивление представителю власти хочешь? Неповиновение оформить? Роман, не стой столбом, тащи прибор. Сейчас святого отца по полной программе проведём.

Он ткнул пальцем в грудь священника, прямо в тяжёлый крест. Это был уже не жест проверки. Это было нарочное унижение. Отец Микола опустил взгляд на чужой палец, затем медленно посмотрел Литвиненко в глаза. Смирение исчезло окончательно. В этом взгляде была холодная оценка — такая бывает у людей, которые привыкли измерять опасность не штрафами, а расстоянием до выстрела.

— Руку убери, лейтенант, — тихо сказал он.

Литвиненко на секунду застыл. Он привык к оправданиям, к испуганной суете, к попыткам незаметно сунуть деньги. Но приказ, сказанный таким тоном, выбил его из привычной роли.

— Что ты сказал?

Он толкнул священника сильнее. Отец Микола ударился спиной о боковое стекло машины, но не вскрикнул.

— Ты мне указывать вздумал? Да я тебя сейчас в камеру отправлю, будешь там тараканам проповеди читать.

Священник закрыл глаза и медленно вдохнул. Казалось, он не столько собирался с силами, сколько удерживал внутри что-то давнее и тяжёлое. Когда он снова поднял веки, Литвиненко вдруг почувствовал неприятный холод под рёбрами.

— Я предупредил тебя по закону и по совести, — произнёс отец Микола. — Дальше ты выбираешь сам.

Он потянулся к карману — но не за деньгами. Рука инспектора сама легла на кобуру. Он не мог объяснить, чего испугался в пожилом священнике, однако страх оказался сильнее привычной наглости. Из-под чёрной ткани показалось служебное удостоверение в потёртой обложке, явно не водительские права. Но рассмотреть его Литвиненко не успел: со стороны лесополосы раздался визг тормозов, и на дороге появился чёрный внедорожник без номеров…