Гендиректор усмехнулся над девушкой без опыта, пока последняя строка резюме не заставила его замолчать

В воскресенье вечером Олеся позвонила Григорию Андреевичу ровно в восемь. Он снял трубку после второго гудка. Значит, ждал.

— Олеся.

Голос был почти прежним: спокойный, немного хриплый, с привычной сухостью. Только за этой сухостью теперь слышалось что-то другое, едва различимое.

— Рада вас слышать, Григорий Андреевич.

— И я рад. Как вы?

— Работаю.

— Это я понял. Как холдинг?

Она рассказала кратко, не заходя туда, где начинались чужие решения и внутренние конфликты. Упомянула несколько отчетов, которыми была довольна, зарубежный портфель, досрочное зачисление в штат.

— Старший аналитик второго уровня, — повторил профессор. — Быстро.

— Я знаю.

— Савчук оценил работу. Или решил удержать, пока не увели.

Олеся невольно улыбнулась. Он всегда говорил прямо.

— Думаю, первое. Хотя второе тоже возможно.

— Разумная оценка.

Он помолчал. Пауза была короткой, но Олеся почувствовала, что разговор изменился.

— Я звоню не только затем, чтобы спросить о работе.

— Я догадалась.

— Вы часто догадывались раньше, чем нужно.

В его голосе не было прежней жесткости. Не слабость — нет. Скорее усталость, к которой не имели отношения ни лекции, ни кафедра, ни студенты.

— Мне надо вам кое-что сказать. Я долго решал, стоит ли. Но, думаю, должен.

— Слушаю.

— Я болен, Олеся. Диагноз поставили три месяца назад. Сердце. Не катастрофа, но серьезно. В начале месяца сделали операцию. Прошла удачно. Сейчас восстанавливаюсь.

Олеся сидела неподвижно, глядя перед собой. В первые секунды она даже не нашла подходящей реакции: тревога пришла не сразу, потому что сказанное профессором было слишком простым и потому страшным. Он не украшал диагноз словами, не смягчал его интонацией, не просил сочувствия. Просто положил факт между ними, как когда-то клал на стол ее работу, испещренную пометками.

— Почему вы молчали?

— Вы начинали новую работу. Не хотел отвлекать.

— Это не отвлечь, Григорий Андреевич. Это важно.

— Знаю. Поэтому и говорю теперь. Худшее позади. Но есть дело, которое я хотел бы успеть сделать, пока есть силы.

Олеся молчала. Она уже понимала, к чему идет разговор, но не хотела опередить его ни вопросом, ни догадкой. В таких вещах нельзя подсказывать человеку собственную боль: он должен назвать ее сам.

— Я хочу увидеть Тараса…