Гендиректор усмехнулся над девушкой без опыта, пока последняя строка резюме не заставила его замолчать

В четверг в 17:45 Олеся отправила Савчуку файл на пятьдесят две страницы: модель, допущения, три сценария, стресс-тест и четыре страницы выводов. Главный вывод не был удобным ни для одной стороны. В базовом сценарии проект выходил на окупаемость к шестому году с внутренней доходностью 14,2%. В пессимистичном показатель падал до 7,8%, ниже стоимости капитала холдинга. В стресс-сценарии проект становился убыточным. Ключевые риски — ставка финансирования и темп продаж в первые два года. Решение зависело не от красивой доходности на бумаге, а от готовности принять эти риски после фиксации условий.

Она не написала «входить» и не написала «отказаться». Она написала, при каких условиях каждый из этих ответов перестанет быть гаданием.

В пятницу Савчук вызвал ее к девяти. На этот раз он стоял у стола, не у окна. Перед ним лежала распечатка анализа, поля были исписаны карандашом.

— Садитесь, — сказал он.

Впервые он предложил это сам.

Она села.

— Страница тридцать первая. Ставка дисконтирования. Вы взяли 11,3. Почему?

— Средневзвешенная стоимость капитала холдинга по трем последним отчетным периодам плюс премия за риск проекта.

— Считали сами?

— Да. Публичная отчетность и внутренняя база.

— Шульга брал ровно двенадцать.

— Он, вероятно, округлил. Или использовал старую структуру долга. В последнем периоде она изменилась.

Савчук смотрел на нее. Потом перелистнул отчет к выводам.

— Вы сознательно не дали прямой рекомендации.

— Дала. Я рекомендую принимать решение только после фиксации условий финансирования. Пока ставка не закрыта, любая формула «входить» или «не входить» создает видимость определенности.

— На совете хотят конкретный ответ.

— Совет должен понимать, что конкретность без закрытой ставки — это иллюзия. Я могу написать слово «входить», но это будет не анализ.

Савчук отложил бумаги.

— Гнатюк будет недоволен.

— Вероятно.

— И Марчук тоже.

— Скорее всего.

Он взял карандаш и один раз постучал по столу. Не ритмично. Олеся уже понимала: это был не нервный жест, а способ сдвинуть мысль.

— Вы отдаете себе отчет, что из-за такой позиции вас могут снять с проекта?

— Да.

— И вас это устраивает?

— Если меня уберут за честную модель, следующий аналитик напишет то, что от него хотят услышать. Тогда холдинг войдет в проект или откажется от него не потому, что понимает риск, а потому что кто-то победил в споре. Это будет уже ваш выбор, не мой.

Тишина за стеклом кабинета была почти плотной. Савчук молчал так долго, что обычный человек поспешил бы смягчить сказанное. Олеся не стала.

— Раиса подготовит версию для совета, — сказал он наконец. — Формат согласуете с ней к понедельнику.

— Хорошо.

— Выводы оставить без изменений.

— Хорошо.

Она поднялась.

— Кравец.

Олеся остановилась у двери. За эти недели она уже привыкла: он произносил фамилию всегда в последний момент, когда разговор вроде бы закончился.

— Шульга ушел из-за этого проекта, — сказал Савчук. — Написал рекомендацию не входить, потому что так было безопаснее. Через неделю Гнатюк добился его увольнения.

Она смотрела на него спокойно.

— Я знаю.

— Откуда?

— Прочитала его записку и нашла его профиль в деловой сети. Сейчас он аналитик второго уровня в региональном банке. После пяти лет здесь.

Савчук не сразу ответил.

— Вы решили, что я хочу вас напугать?

— Нет. Вы хотите, чтобы я понимала, куда вошла.

— И?

— Я вошла туда в понедельник, когда получила задачу и не отказалась.

Она открыла дверь и вышла. В коридоре у лифта выдохнула коротко и почти незаметно. Не потому, что испугалась. Просто все это время держала дыхание где-то глубоко внутри и позволила ему выйти только теперь…