Их дочь пропала в 1998 году. через 20 лет отец нашёл её дневник — и обомлел

Не острая боль, как в первые годы после ее исчезновения, а что-то другое, тихое и тяжелое одновременно, как намокшая одежда, которую нельзя снять. Он не услышал, как открылась входная дверь. Нина появилась в проеме гостиной с дорожной сумкой на плече и пакетом из магазина в руке.

Она вернулась раньше, чем говорила: видимо, сестра отпустила ее в воскресенье вечером, а не в понедельник утром, как планировалось. Нина увидела мужа в кресле с тетрадью и застыла на пороге. Пакет чуть качнулся в ее руке.

Она не спросила сразу. Прошла на кухню, поставила пакет на стол, сняла куртку. Александр слышал эти звуки: шорох ткани, звяканье ключей на крючке, скрип открытой форточки.

Потом Нина вернулась в гостиную и встала у двери, глядя на тетрадь. Александр объяснил, спокойно, коротко. Нашел в чулане, когда разбирал антресоль.

Дневник Ксении, с января 98-го. Он раньше никогда его не видел. Нина подошла ближе.

Посмотрела на обложку, потом на него. Ее лицо было трудно читать: она за двадцать лет научилась держать его ровным, когда речь заходила о Ксении. Это был не холод и не равнодушие, а что-то, выработанное усилием воли, как мозоль на месте старой раны.

Она сказала, что не хочет это читать. Сказала ровно, без надрыва, просто констатировала факт, как говорят о погоде или о том, что закончился хлеб. Они договорились двигаться дальше.

Она старалась двадцать лет. И сегодня она устала с дороги, и завтра ей на работу, и она не готова снова открывать всё это. Александр не стал спорить.

Он понимал ее, не умом, а тем местом внутри, где живет общая боль двух людей, потерявших одно и то же. Они с Ниной горевали по-разному с самого начала. Он искал, ездил к следователям, писал запросы, перечитывал материалы дела по ночам.

Она строила стену, методично, кирпич за кирпичом, чтобы не рухнуть окончательно. Ни один из этих способов не был правильным. Оба были единственно возможными.

Нина ушла на кухню готовить ужин. Александр слышал, как она открывает холодильник, как звякает сковородка, как шумит вода из крана. Запах лука и разогретого масла поплыл по квартире — обычный, домашний, вечерний запах, совершенно не вязавшийся с тем, что лежало у него на коленях.

Он снова открыл тетрадь. В мартовских записях Ксения впервые написала о Косте Лебедеве. Коротко, почти вскользь, мол, Костя из параллельного класса предложил вместе идти на вечер в техникум, там будет живая музыка и все свои.

Она написала, что не знает, идти или нет, потому что Костя странный: то молчит весь день, то начинает говорить сразу обо всем. Но симпатичный. И на гитаре играет хорошо.

Александр помнил Костю Лебедева. Невысокий, темноволосый, с вечно серьезным выражением лица. Учился в техникуме на слесаря, был старше Ксении на два года.

Несколько раз приходил за ней домой, звонил в дверь, здоровался с Александром, ждал в коридоре. Нина его не любила, говорила, что он смотрит исподлобья и никогда не улыбается. Александр тогда отмахивался, мол, парень как парень, молодые все такие.

После исчезновения Ксении полиция допрашивала Костю трижды. Александр знал это из материалов дела, которые ему в конце концов показали. Алиби у Кости было: в тот вечер он находился у приятеля, и приятель это подтвердил.

Но приятель был его же однокурсником из техникума, и следователь Шкуратов тогда сказал Александру осторожно, что алиби, которое подтверждает только один человек, — это не самое крепкое алиби на свете. Из кухни донесся голос Нины: она спрашивала, будет ли он ужинать. Александр сказал, что да, сейчас придет.

Закрыл тетрадь, положил ее на журнальный столик и встал. Ноги затекли от долгого сидения в одной позе. За ужином они почти не разговаривали.

Нина рассказала что-то про сестру, про ее новую кухню, про соседей, с которыми та поругалась из-за парковки. Александр слушал и кивал. Думал о другом…