Испытание доверием: как ночная подработка навсегда изменила отношения матери и дочери

— Нет. Я сразу спать.

Она прошла мимо, почти задев меня плечом. Я смотрела ей вслед. На плечах серая куртка, волосы прилипли к щеке. Кем работает — всё ещё не сказала. Я всё ещё не спрашивала. Мы жили рядом, как две комнаты с общей стеной: слышим друг друга, но не видим.

Потом было утро — кажется, уже ближе к концу второго месяца. Катя уходила на смену, торопилась, задела свою сумку о дверной косяк. Из бокового кармана выпало что-то розовое. Я подняла — резиновые перчатки. Плотные, медицинские. Не кухонные, те тоньше.

— Зачем тебе? — спросила я.

— Там руки сохнут. — Она не обернулась. — Пока, мам.

Дверь закрылась.

Я держала перчатки на ладони. Хотела окликнуть, но дверь уже закрылась. Положила их на полочку в прихожей: вернётся, заберёт.

Санитарные перчатки. Такие носят санитарки.

Я постояла в прихожей, потом пошла на кухню, включила чайник. Значит, санитарка. Моя дочь, которая говорила про дизайн интерьеров и про свой бизнес, пошла работать санитаркой в медучреждение. И молчит. И денег не просит. Почему молчит?

Если бы это был стыд, она бы всё-таки сказала рано или поздно, как всегда говорила про каждую прошлую работу. Если бы это было временно и не важно — тоже бы сказала. А так — уже больше месяца ни слова.

Я хотела спросить. Несколько раз собиралась. Но каждый раз останавливалась. Боялась чего? Наверное, того, что она объяснит — и тогда мне тоже придётся объяснять кое-что. Что я тоже молчала. Потому что у меня была своя тайна.

В ноябре мне поставили диагноз. Не страшный диагноз, врач сразу сказал: ничего страшного, если сделать операцию вовремя. Плановую, не срочную. Можно подождать, только не очень долго. В государственной больнице — очередь, в частной — девяносто четыре тысячи.

Я забрала направление в конверте, поблагодарила врача, вышла на улицу.

Постояла немного на крыльце клиники. Посчитала в уме. Зарплата у меня — сорок две тысячи. Из них — коммуналка, еда, телефон, немного Кате. Откладывать выходит тысячи три-четыре в месяц, если совсем не тратить ни на что лишнее.

Двадцать лет копить. Ну нет, меньше, конечно, но года два, не меньше.

Я стояла на крыльце и смотрела на улицу. Было пасмурно, листья уже облетели, кто-то гнал велосипед по лужам. Обычный ноябрьский вечер. И ничего страшного — так сказал врач. Просто надо сделать операцию. Просто девяносто четыре тысячи.

Я решила: подожду очередь в бесплатной больнице. Придёт март, разберёмся. Конверт убрала в ящик стола. Кате ничего не сказала.

Зачем пугать раньше времени?