Известный хирург попытался переложить вину на молодую ассистентку, не зная, кто стоит за её спиной
Разрез.
Скальпель в руке Аркадия Борисовича чуть-чуть дрогнул. Линия получилась неровной, рваной. Марина подала зажим, стараясь вложить его в ладонь хирурга максимально удобно, но он выронил инструмент.
Металлический звон удара о пол прозвучал, как выстрел.
— Ты как подаешь?! — заорал он, брызгая слюной в маску. — Руки не оттуда растут! Новый давай! Живо!
Марина молча подала новый зажим. Ее руки не дрожали, но внутри все сжалось в ледяной комок.
Это была не просто грубость. Это был страх.
Он боялся.
Великий хирург боялся того, что творили его собственные руки.
Дальше события развивались, как в ускоренной съемке ночного кошмара. Аркадий работал грубо, дергано. Он рвал ткани там, где нужно было действовать деликатно. Кровь заливала операционное поле быстрее, чем аспиратор успевал ее откачивать.
— Давление падает, — бесстрастно констатировала Жанна Петровна, но в ее голосе звенели металлические нотки тревоги.
— Вижу, не слепой, — огрызнулся Аркадий.
Он пытался перевязать сосуд, но нить выскальзывала из пропитанных потом перчаток. В какой-то момент его рука дернулась слишком сильно, и фонтанчик алой крови ударил прямо в лампу.
— Адреналин! Кубик! Срочно!
Его крик сорвался на визг.
Марина мгновенно набрала препарат. Она знала дозировку наизусть, руки работали на автомате, отточенном годами практики.
— Готово! — она протянула шприц.
Аркадий выхватил его так резко, что чуть не сломал иглу. Он ввел препарат, не глядя на монитор, не слушая анестезиолога.
Писк кардиомонитора изменился: из ритмичного стал хаотичным, рваным.
— Фибрилляция! — крикнула Жанна Петровна.
— Разряд!
Тело Кузнецова подбросило на столе.
— Разряд. Еще разряд.
Марина стояла, прижав руки к груди, и смотрела на лицо пациента. Оно стало серым, восковым. Глаза, которые еще час назад смеялись, теперь были прикрыты веками, под которыми угасала жизнь.
Прямой массаж.
Аркадий уже не оперировал — он паниковал. Он сунул руки в открытую рану, пытаясь запустить сердце механически, но его движения были хаотичными, разрушительными. Он просто мял орган, окончательно уничтожая шансы.
Монотонный непрерывный писк слился в одну бесконечную ноту.
Прямая линия на зеленом экране.
Тишина, наступившая после этого звука, была страшнее криков.
Аркадий Борисович замер, тяжело дыша. С его лба капал пот, падая прямо в раскрытую грудную клетку мертвого человека. Он медленно вытащил окровавленные руки, стянул перчатки и швырнул их на пол.
Потом он поднял взгляд на Марину.
В этом взгляде не было раскаяния. Там был холодный, расчетливый поиск выхода.
— Ты… — он ткнул в нее пальцем, на котором осталась кровь. — Ты подала не ту концентрацию. Я просил ноль один. Ты дала единицу. Ты убила его передозировкой.
Марина отшатнулась, упираясь спиной в шкаф с инструментами.
— Нет. Я набрала правильно. Вы же видели ампулу, — прошептала она.
— Молчать! — рявкнул он, срывая маску.
Его лицо было багровым, губы перекошены.
— Все слышали. Она перепутала ампулы. Жанна, подтверди.
Анестезиолог опустила глаза, делая вид, что заполняет карту.
Никто не возразил.
Марина дернулась на сиденье такси, возвращаясь в реальность. Водитель резко затормозил на светофоре, и ее качнуло вперед.
Она потерла лицо ладонями.
Тогда, в то утро, самое страшное было даже не в операционной. Самое страшное началось потом, в кабинете главврача.
Через час после смерти пациента Аркадий Борисович вызвал ее к себе. Он уже переоделся, пах дорогим одеколоном, который, однако, не мог перебить запах страха и тех же седативных капель.
На столе лежал протокол операции.
— Садись, Марина, — сказал он почти ласково, и от этого тона у нее по спине побежали мурашки. — Ситуация дрянь. Мужика жалко, но его не вернешь. А вот нам с тобой жить дальше.
Он подвинул к ней лист бумаги.
— Я написал, как все было. Ну, с небольшими корректировками. Для комиссии. Тебе нужно просто подписать.
Марина пробежала глазами по строчкам. Текст плыл, но смысл доходил урывками: медсестра Смирнова М. В. ошибочно подала препарат, несоблюдение стерильности инструмента, нарушение порядка действий.
— Это неправда, — сказала она, поднимая на него глаза, полные слез. — Я не буду это подписывать.
Аркадий вздохнул, встал и обошел стол. Он положил тяжелую руку ей на плечо, сжал так, что стало больно.
— Послушай меня, девочка. Если мы напишем, что это моя ошибка, больницу затаскают. Меня снимут. А я, между прочим, твою мать знаю. Ты хочешь, чтобы у Галины Николаевны были проблемы? Она только на должность заступила, ей скандалы не нужны.
Упоминание матери сработало как удар под дых.
Марина замерла…
