Известный хирург попытался переложить вину на молодую ассистентку, не зная, кто стоит за её спиной
В голове крутились фразы из угрозы.
Умные люди выбирают меньшее из зол.
Может, они правы? Может, сдаться? Взять условный срок, уехать в маленький поселок, работать в магазине?
Нет.
Внутри, под толстым слоем липкого страха, тлел уголек злости. Она не убивала того пациента. Это сделал он — великий врач, светило медицины Аркадий Борисович. И если она сдастся, он продолжит убивать.
Марина закрыла глаза, но перед внутренним взором стояло не лицо злодея, а лицо мамы — строгое, непроницаемое.
Я буду к десяти.
Это была единственная соломинка, за которую можно было ухватиться, какой бы тонкой она ни казалась.
Утро встретило Марину цветом грязной ваты. Она стояла у подъезда, кутаясь в тонкое пальто, и смотрела, как желтое такси, разбрызгивая лужи, медленно вползает во двор.
В горле стоял ком — горький, как нерастворившаяся таблетка аспирина. Завтрак остался на столе нетронутым. От одного вида яичницы ее мутило.
Марина села на заднее сиденье, пахнущее дешевым ароматизатором в виде елочки и старым табаком. Водитель, грузный мужчина в кепке, буркнул что-то приветственное, не оборачиваясь, и машина рванула с места.
Марина прижалась лбом к холодному стеклу. Ей нужно было собраться. Нужно было вспомнить все до секунды, чтобы не дать сбить себя с толку.
Она закрыла глаза, и запах автомобильного освежителя внезапно превратился в памяти в другой запах. Резкий, медицинский, смешанный с ароматом ментоловой жвачки.
Тот день, 12 сентября, начинался как праздник.
Марина любила операционные дни. Ей нравилась эта стерильная четкость, где каждое движение отточено, где нет места хаосу внешнего мира. Она пришла в ординаторскую за час до начала, проверила укладки, пересчитала зажимы. Все лежало идеально, сверкая холодным хромом под лампами.
Пациент, Кузнецов Михаил Григорьевич, грузный мужчина с добрыми глазами из небольшого поселка, шутил, пока его везли по коридору.
— Вы там аккуратнее, дочка, мне еще внука на рыбалку везти в субботу, — говорил он, сжимая ее руку своей широкой мозолистой ладонью.
Марина улыбалась под маской.
— Не волнуйтесь, Михаил Григорьевич. Аркадий Борисович — лучший хирург региона. Вы в надежных руках.
Она верила в это. Тогда она еще верила.
Все изменилось, когда Аркадий Борисович вошел в предоперационную. Обычно шумный, заполняющий собой все пространство, в то утро он был странно тих.
Марина сразу заметила, как долго он мыл руки, ожесточенно тер кожу щеткой, словно пытался содрать с себя что-то невидимое. Она подошла помочь ему завязать халат и ощутила тот самый запах — тяжелый дух седативных капель, который он пытался перебить мятной жвачкой.
Смесь получилась тошнотворной.
— Аркадий Борисович, вам нехорошо? — тихо спросила она, завязывая тесемки на его спине.
Он дернулся, как от удара током.
— Занимайся делом, Смирнова, не твоего ума дело, — прорычал он.
Голос был сиплым. Когда он повернулся, Марина увидела его глаза: красные прожилки на белках и зрачки, суженные в точки. Лоб покрывала испарина, хотя кондиционеры работали на полную мощность.
В операционной повисло напряжение.
Анестезиолог, пожилая и опытная Жанна Петровна, бросала на хирурга встревоженные взгляды поверх мониторов, но молчала. Иерархия в отделении была жесткой: слово главврача — закон, сомнение в нем — ересь.
Операция началась…
