Как попытка богача откупиться от прошлого обернулась для него главным потрясением в жизни
Варя, все такая же быстрая, как в школе, отмахнулась фужером. «А, это у нас теперь приезжая одна, Наташа Орлова, кажется. Вторая смена, днем на фабрике у нас фасовщица, и вечером тут, вдвое тянет работяга».
«А что, Светлов, ты все такой же внимательный? Мы тут про тебя только что вспоминали». Он выдавил из себя улыбку, сказал что-то нейтральное про то, что просто показалось знакомое лицо.
Кивнул, отошел. В груди у него стучало так, что он боялся, что это слышно. Наташа Орлова, приезжая, днем на фабрике — фамилия, которую он не узнавал.
Но родинка на виске была той самой, ее нельзя было перепутать ни с одной чужой родинкой в мире. Он тихо сел за стол, отодвинул от себя тарелку и обхватил двумя пальцами холодное стекло бокала. Вечер вокруг него продолжал идти своим порядком, звучали тосты, хлопки, смех.
А он уже не был здесь. Он был там, на летней набережной, где эта родинка пряталась под ее распущенными волосами, когда она поворачивала к нему голову. Он просидел так, не слыша ничего, минут сорок.
Не замечал ни разлива вина, ни чьего-то голоса из микрофона, ни фотографа с камерой. Потом его снова потянуло в коридор. Не потому, что он что-то решил, просто ноги понесли сами.
Он встал, как человек, который вышел покурить, и неторопливо покинул зал во второй раз. Коридор был все тот же: длинный, пустой, с темной ковровой дорожкой и теплым желтым светом бра по стенам. Он прошел почти до самого конца и остановился, не доходя нескольких шагов до приоткрытой двери подсобки.
За дверью тихо звякнуло ведро, и в эту самую секунду с лестницы, с другого конца коридора донеслись осторожные детские шаги. По ковровой дорожке, не очень уверенно оглядываясь по сторонам, шел мальчик лет одиннадцати. Худенький, серьезный, в темной куртке с капюшоном.
В руках он держал синий пластиковый судочек, прикрытый крышкой, и аккуратный пакет с хлебом. Мальчик остановился у приоткрытой двери, как будто знал, что туда можно, тихо постучал костяшками пальцев и тихо, как взрослый в больнице, сказал: «Мам, я тебе ужин принес, котлеты, пока теплые».
Из подсобки ответили теплым, уставшим голосом: «Тема, родной, заходи. Ты как, до восьми у бабушки досидел?». «Досидел, — сказал мальчик. — Она телевизор включила, я уроки сделал».
Максим стоял в нескольких шагах, в темной нише между двумя запертыми дверями, и смотрел. Он не дышал, он не двигался. Он просто смотрел, как этот чужой и одновременно до пронзительного звона знакомый мальчик приоткрывает дверь подсобки.
На секунду, прежде чем шагнуть внутрь, ребенок оборачивается и окидывает длинный коридор быстрым детским взглядом, проверяя, не идет ли кто. Лампа в коридоре мягко светила ему прямо в лицо. Серо-зеленые глаза с тонким темным ободком вокруг радужки.
Серьезные, взрослые, уставшие. Такие, каких у одиннадцатилетнего мальчика просто не должно быть. И это были его, Максима, глаза, ровно его, до миллиметра.
Мальчик скрылся за дверью. Дверь прикрылась почти плотно, оставив только узкую теплую желтую полосу на ковре. Из-за нее доносился тихий голос матери, что-то ласковое, неразборчивое, и звон ложки о край судка.
А Максим медленно, как будто у него отказали ноги, привалился спиной к темной холодной стене коридора между двумя запертыми банкетными залами. И впервые за вечер почувствовал, как у него трясутся пальцы. Где-то далеко, за бордовыми шторами большого зала, продолжался тост за встречу.
Чокались бокалы, играла старая песня. Кто-то громко смеялся про сорок лет и первые седины. А он стоял в пустом полутемном коридоре, смотрел в узкую желтую полосу света под чужой дверью и понимал только одно.
Женщина с родинкой на левом виске, которую двенадцать лет назад у него забрали одним чужим вежливым звонком, сейчас кормит ужином мальчика с его собственными глазами. И ни она, ни мальчик еще не знают, что он здесь. Номер в гостинице казался теперь чужим.
Максим стоял у окна, прижавшись лбом к холодному стеклу. Где-то в городе сейчас шел домой одиннадцатилетний мальчик с серо-зелеными глазами, его сын. Он еще не имел права произнести это слово вслух, но внутри, под ребрами, оно уже поселилось и принялось за работу тихо и настойчиво.
Он не стал переодеваться. Сидел на краю кровати в помятой после зала рубашке. В ушах все еще стоял шум банкетного зала, звон бокалов, нетрезвый тост про молодость.
А между этими звуками, как нож, застрял другой: хлопок пластикового судочка о жестяную швабру и короткое детское «спасибо, мам». Максим поднял телефон, нашел контакт Игоря Лебедева и нажал вызов. Игорь ответил не сразу, в трубке слышался ночной шорох одеяла и приглушенный женский голос.
«Макс, ты чего, все еще в Империале? Уже два ночи!». «Я в номере! Мне нужна твоя помощь!» — тихо ответил он.
Голос друга в трубке мгновенно стал собранным. Риэлтор, работающий в городе пятнадцать лет, умел переключаться от ленивого полусна к делу за одну секунду: «Говори». «Мне нужен один адрес, женщина сорока лет, зовут Наталья, работает на уборке в Империале».
«Больше я сам ничего не знаю. Узнай через базу, через знакомых, как получится. Только без шума, чтобы она не узнала, что о ней спрашивают».
На том конце провода долго молчали. Было слышно, как Игорь отошел в коридор, как скрипнула дверь, как щелкнула зажигалка. «Макс, ты в порядке?».
«Нет. Но это не то, о чем ты думаешь. Сделай, пожалуйста, к утру».
«Сделаю, в девять жди в кафе на первом этаже». Он положил трубку. В номере стало тихо, только дождь за окном тянул жестяную ноту по карнизу.
Максим лег, закрыл глаза и сразу увидел худую фигуру в синем халате, собранные волосы и родинку на виске. Такую, какую узнал бы из тысячи, потому что когда-то, в другой жизни, целовал ее по вечерам в школьном парке. Он пролежал до рассвета, ни разу не уснув.
В девять утра он спустился в кафе, небритый, с синевой под глазами. Игорь уже сидел за угловым столиком, перед ним дымился черный кофе, а рядом лежала тонкая картонная папка. Друг детства окинул его долгим взглядом и пододвинул вторую чашку: «Пей, ты на себя не похож».
Максим сел, пальцы его слегка дрожали, и он спрятал их под стол. «Что узнал?». Игорь открыл папку, внутри лежал один лист, заполненный его мелким почерком.
«Орлова Наталья Павловна, сорок лет, окраина, третий этаж, однокомнатная квартира. Восемнадцать тысяч наличными по расписке, две работы. Днем — фасовщица на кондитерской фабрике, вечером — уборка в Империале».
«Сын — Артем, одиннадцать лет, школа номер двенадцать. Плавание в городском бассейне, бесплатная секция. Отец в документах — прочерк».
Максим смотрел в окно, на мокрую мостовую, на редкие зонты. Внутри у него что-то очень медленно оседало на дно. «Прочерк!» — повторил он шепотом.
«Прочерк», — подтвердил Игорь и закрыл папку. «Макс, я не спрашиваю, зачем тебе это, но скажу одно: город наш маленький. Про нее в Империале говорят хорошо: тихая, не пьет, мальчишка за ней как хвостик».
«Ее тут многие знают как приезжую, но никто не копает. Не копай и ты, если не собираешься довести до конца». «Я собираюсь», — ответил Максим.
Игорь поднял глаза, встретился с его взглядом и медленно кивнул. «Тогда будь аккуратен. У нее отец в городе, Хромов, бывший кадровик из администрации, старик непростой, со связями по старой памяти».
«Он ее в городе поставил в позицию, из которой она не выйдет без чужой руки». «Я знаю, кто ее отец». Максим допил кофе в три глотка, оставил Игорю купюру за обоих, сунул листок во внутренний карман и вышел под дождь.
Внедорожник со столичными номерами слишком бросался в глаза в рабочем районе. Он оставил его за два квартала и пошел пешком. Пятиэтажка во втором ряду от дороги, между ржавой детской площадкой и гаражами.
Третий подъезд, третий этаж, окно с белой занавеской. Он сел на мокрую скамейку у соседнего подъезда, поднял воротник и стал ждать. Дождь со снегом шел косо, мелкими иглами.
В окнах одно за другим зажигались кухонные лампы, где-то лаяла собака, стучала ставня. Максим сидел час, потом второй. Холод пролез под пальто, устроился между лопатками, но он не шевелился.
В четвертом часу из-за угла школы вышел мальчик. Синяя куртка была великовата в плечах, черный рюкзак туго набит, капюшон натянут глубоко. Артем шел не спеша, перепрыгивая через лужи.
У подъезда он повернулся лицом к ветру, подставил щеки холоду. Максиму показалось, что мальчик сейчас обернется, но домофон глухо щелкнул, и капюшон исчез в темном проеме. Максим выдохнул и понял, что до этого несколько минут не дышал совсем.
Эти два часа на скамейке стали для него первым настоящим отцовским временем. Временем ожидания под чужим окном, без права назваться. Смеркалось…
