Как попытка богача откупиться от прошлого обернулась для него главным потрясением в жизни
— «Наташа, открой. Ненадолго, я один».
Она не открыла. Посмотрела через его плечо на пустую площадку, потом снова на него. «Артем на плавании, — тихо сказала она, и голос дрожал только на последнем слоге. — Он вернется через сорок минут».
«Уходи, пожалуйста, пока он не вернулся». «Я не зайду, поговорим здесь, две минуты». Она не закрыла дверь, просто замерла, прижавшись плечом к косяку.
Соседка за стеной прибавила звук телевизора, дикторский голос вещал про курс валют. Где-то этажом ниже хлопнула форточка. «Наташ, я знаю».
«Что ты знаешь?» — прошептала она, и это не было вопросом. «Про мальчика. Его глаза».
«Я сделал анализ. Я не должен был, но сделал. Мне одиннадцать лет подряд снилось, что я что-то забыл в школьном парке».
«Теперь я знаю, что». Она закрыла глаза, и по щеке поползла одна тяжелая слеза. Медленно, без звука, без дрожи лица: женщина, которая научилась плакать так, чтобы не слышала соседка.
«Уходи». «Наташ, только одно. Скажи мне, почему».
«Почему в четырнадцатом ты не позвонила? Почему не написала? Почему прочерк в документах?».
Она открыла глаза. В них не было злости, только огромная, тяжелая, как мокрое одеяло, усталость. «Потому что у меня не было сил ни тогда, ни сейчас».
«Я уехала не потому, что хотела, и вернулась не для тебя. В соседнем городе не стало работы, а здесь отец сдал мне угол. Не делай из моей жизни сюжет».
«У меня его нет. Есть Артем, работа и счет за свет. Ты скажешь ему про меня?».
«Нет. И ты не скажешь, слышишь меня? Не смей».
Он кивнул, не зная, что ответить. В коридоре пахло жареным луком и чем-то с ее кухни, кажется, молочным супом с вермишелью. Этот запах на всю жизнь остался у него связан не с детским садом, а с этой минутой.
«Хорошо, Наташ. Я уйду, но оставлю у двери коробку. Это не тебе».
«И не ему от меня. Просто коробка. Если хочешь, выброси, только, пожалуйста, не сразу».
Она смотрела ему в лицо, и в этом взгляде было все. И пятнадцатилетний школьный парк, и ночь у реки после выпускного, и поезд в чужой город. И роддом, где в графе «отец» она поставила прочерк дрожащей рукой.
Потом тихо закрыла дверь: щелкнул верхний замок, затем нижний. Максим спустился, открыл багажник. Там лежала плоская коробка в магазинной бумаге — конструктор «Мосты мира».
Он купил его накануне в столичном магазине игрушек, уже после результата ДНК, сам не понимая зачем. Теперь понял. Достал из бардачка черный маркер и коротко, чуть дрогнувшей рукой, вывел на крышке одну букву: «А».
Поднялся, поставил коробку у синей двери и ушел ровным шагом, не оглядываясь. Внедорожник выехал со двора, свернул на объездную, потом на междугороднюю трассу. Ночь опустилась на область, фары высвечивали косую сетку мокрого снега.
Максим ехал и не включал музыку. Думал об одном: впервые за четыре года после смерти жены внутри у него не пустота, а боль. И боль — это все-таки жизнь.
Артем вернулся с плавания в восьмом часу. Мокрые от пара волосы прилипли ко лбу, в пакете болталась сырая плавательная шапочка. Он открыл дверь своим ключом, запнулся обо что-то в коридоре, наклонился и поднял длинную коробку.
«Мам, у нас под дверью посылка. Ты заказывала?». Наталья стояла на кухне у плиты, спиной к прихожей, ее плечи чуть дрогнули.
«Нет, — сказала она, не оборачиваясь. — Наверное, соседям перепутали». «Здесь на ней написано А. Буква А. Мам, это может быть мне? Это конструктор, мосты, посмотри».
Она обернулась. Мальчик стоял в прихожей, держал коробку двумя руками, и его серо-зеленые глаза светились тем недоверчивым восторгом, который бывает у детей, не привыкших к подаркам без повода. Она подошла осторожно, как будто коробка могла взорваться, взяла ее у сына и поставила на подоконник в кухне рядом с фикусом.
«Пусть пока полежит. Разберемся завтра». «А от кого она?».
