Коллеги посмеялись над молодой врачом, отправив её к бездомному пациенту, но осмотр неожиданно всё изменил

— Да.

— Вы понимаете, что в этом случае вы лично заинтересованы в исходе? И если операция закончится плохо, последствия будут не только медицинские.

— Понимаю.

— Вы не хотите сначала попытаться подтвердить родство иначе?

Олеся посмотрела на него.

— Как? Генетическая экспертиза требует согласия и понимания, кого мы проверяем. Он не помнит своего имени. У нас нет документов. Единственный способ получить ответы — вернуть ему память. А для этого нужна операция.

Лисенко долго молчал. Потом подошел к окну.

— Вы готовы к тому, что если он действительно ваш отец, это изменит всё? Ваше отношение к нему. Его отношение к вам. То, как вы будете смотреть на прошлое.

— Нет, — сказала Олеся честно. — Но неготовность не причина отступать.

Мирон Павлович повернулся.

— Послезавтра. Девять утра. Третья операционная.

Олеся тихо выдохнула.

— Спасибо.

— Благодарить будете потом, если будет за что.

Накануне операции она пришла в палату вечером. Тетрадь взяла, но не открыла. Просто сидела рядом.

Он долго смотрел в потолок, потом повернул голову.

— Завтра?

— Да.

— Я боюсь, — сказал он.

Без стыда. Без попытки спрятать.

— Это нормально.

— Я не операции боюсь, — сказал он после паузы. — Боюсь вспомнить.

Олеся посмотрела на него внимательнее.

— Почему?

— Потому что тогда узнаю, кем был. Что делал. Чего не сделал. — Он поднял ладони, долго смотрел на них. — Эти руки жили без меня. Что-то держали, что-то отпускали. Может, хорошее. Может, плохое. Я не знаю, хочу ли это знать.

Олеся молчала.

— Я не могу обещать, что вы вспомните только то, что захотите, — сказала она наконец. — Но пустота не защищает. Она просто не дает жить.

Он посмотрел на нее.

— Вы говорите так, будто знаете.

— Знаю, — ответила Олеся. — Я всю жизнь не знала, кто мои родители. Думаете, пустота легче?

В палате стало тихо. Не мертво, не тяжело. Иначе. Словно между ними появилась дверь, которую оба видели, но ни один пока не решался открыть.

— Как вас назвали? — спросил он. — Там, где вы росли.

— Олеся.

— Кто выбрал имя?

— Не знаю. Наверное, кто-то из воспитателей. В документах просто написали: Олеся.

Он повторил почти беззвучно:

— Олеся.

Потом добавил:

— Красивое имя.

Она встала.

— Отдыхайте. Завтра рано.

У двери он позвал:

— Олеся.

Она обернулась.

— Спасибо. За всё.

Она кивнула и вышла. В коридоре остановилась на несколько секунд, глядя в пол, потом пошла дальше.

Операция началась в девять ноль две.

Мирон Павлович оперировал сам. Олеся стояла ассистентом. Нейрохирургия не была ее специальностью, и она понимала свое место. Она подавала инструменты, следила за полем, выполняла указания и не позволяла мыслям уходить туда, где начиналась личная боль.

Лисенко работал как человек, за плечами которого тридцать лет практики: без суеты, без лишних слов, без движения, которое не имело смысла. Когда доступ был открыт, Олеся впервые увидела старую гематому не на снимке. Темный плотный сгусток, давно чужой телу и всё же застрявший в нем, как прошлое, которое не отпустило.

— Аспиратор.

Она подала.

Следующие сорок минут были почти ювелирной работой. Миллиметр за миллиметром. Осторожно. Точно. Олеся почти не дышала, хотя понимала, что дышать нужно.

И вдруг анестезиолог сказал:

— Давление нестабильное.

— Вижу, — спокойно ответил Лисенко. — Работаем.

Но показатели продолжали скакать. Потом пульс начал падать.

— Брадикардия. Сорок пять.

— Атропин.

Олеся посмотрела на монитор. Сорок. Тридцать восемь.

— Мирон Павлович, — сказал анестезиолог уже не таким ровным голосом.

— Слышу. Дайте мне две минуты.

Две минуты в операционной могут быть вечностью. Особенно когда пульс падает.

Тридцать пять.

Тридцать два.