Коллеги посмеялись над молодой врачом, отправив её к бездомному пациенту, но осмотр неожиданно всё изменил

— Олесия Тарасовна, — позвала из коридора медсестра Галина. — Вас Семён Григорьевич к себе просит.

Семён Григорьевич Шаповал, заведующий хирургическим отделением, был мужчиной лет пятидесяти пяти, краснолицым, грузным, с усталым животом под халатом и вечной интонацией человека, который привык лавировать между начальством, жалобами и нехваткой всего. Злым он не был. Скорее удобным. Для руководства — потому что не спорил. Для коллег — потому что закрывал глаза. Для тех, кто зависел от его решений, — как раз наоборот.

— Присаживайтесь, — сказал он, не поднимая глаз от бумаг.

Олеся осталась стоять.

— Завтра утром заступите на ночное вместо Остапенко. У него семейные дела.

Семейные дела означали, что Остапенко договорился с кем-то повыше и снова перекинул смену на нее. Четвертый раз за месяц.

— Хорошо, — сказала Олеся.

Семён Григорьевич наконец посмотрел на нее. Кажется, он ждал хотя бы вздоха, хотя бы попытки возразить. Не дождался.

— Вот и договорились. Можете идти.

Она вышла.

В ординаторской, как всегда, не нашлось ни одного места, где можно было бы просто сесть и выдохнуть. Стул, который Олеся мысленно считала своим, стоял у двери, возле шкафа. Максим Степанович занимал центральное кресло так уверенно, будто право на удобное место выдавалось вместе с дипломом. Он вообще умел занимать пространство: кресло, разговор, чужое внимание, иногда чужие заслуги.

Как хирург он был очень хорош. Олеся это признавала. У него были точные руки, спокойная скорость, отработанное чувство ткани. Но он слишком хорошо знал себе цену и потому часто путал мастерство с правом унижать.

Олеся достала из кармана маленький блокнот и начала писать. Не жалобы. Жалобы она давно перестала копить. Она записывала другое: что сделала за день, что заметила, где могла бы действовать точнее, какие ошибки увидела у других и у себя. Накапливать знания было полезнее, чем обиды.

— Опять свои мемуары строчит, — произнес кто-то за спиной. — Записки великой хирургини.

Олеся не подняла головы.

Ночное дежурство сначала шло почти спокойно. Двое плановых пациентов после перевязок, один молодой парень с аппендицитом. Операция прошла чисто, без сюрпризов. Через сорок минут парень уже спал в палате, а Олеся проверяла документы и швы.

Потом она вернулась в маленькую дежурку. Продавленный диван, стол с облезлым краем, окно во двор, где под фонарем чернели мокрые плиты. Спать она не легла. На ночных дежурствах она почти не спала. Не потому, что не уставала. Уставала всегда. Просто ночью мысли становились особенно ясными.

Тишина коридоров, редкие шаги медсестер, мерный гул ламп — всё это будто отделяло ее от дневного шума. Ночью можно было думать о том, что днем вытеснялось работой.

Она перечитывала статьи по новой методике ушивания при перфорации кишечника. Доступа к нормальным медицинским базам у больницы не было. Олеся скачивала материалы, где удавалось, сохраняла, распечатывала, читала на дежурствах. Здесь вообще многого не было. Хорошего оборудования, стабильных поставок, уважения к тем, кто не умел за себя громко просить.

В начале третьего из коридора донесся шум.

Сначала скрипнула каталка. Потом кто-то выругался вполголоса. Раздался голос санитара:

— Аккуратнее, левее бери! Да не задевай дверь!

Что-то металлическое упало и звякнуло.

Олеся вышла…