Коллеги посмеялись над молодой врачом, отправив её к бездомному пациенту, но осмотр неожиданно всё изменил

«Я видела, как тебя принесли. Тогда ночью. Не спала, в окно смотрела. Мужчина держал тебя на руках. Осторожно так держал. Положил у двери, позвонил и отошел. Но не сразу ушел. Долго стоял во дворе. Фонарь светил ему на шею. Там дракон был. Большой. Нарисованный».

Олеся резко выпрямилась.

Воздуха в операционной стало мало.

Она вышла. Не сказала ничего, просто развернулась и выбежала в коридор. Стены качнулись перед глазами, белые плитки слились в одну светлую полосу. Она дошла до конца коридора, повернула обратно, остановилась у окна.

За стеклом был темный двор. Один фонарь. Лужа у крыльца.

Оксана умерла три года назад. Рак. Олеся успела приехать на похороны, потратив почти все, что у нее было. Они давно жили в разных местах, редко созванивались, но детдомовская близость не исчезает окончательно. Люди, которые делили одну комнату в детстве, остаются где-то внутри друг друга навсегда.

И слова Оксаны тоже остались.

Мужчина с драконом на шее.

Олеся не знала отца. Не знала матери. В ее личном деле стояли сухие строки: «отец неизвестен», «мать неизвестна». Тот, кто принес ее к детскому дому, не оставил ни записки, ни документа, ни имени. Это мог быть кто угодно.

Татуировки с драконами делали многие.

Это могло быть совпадение.

За дверью операционной Назар крикнул:

— Давление падает!

Олеся развернулась и почти побежала назад.

— Где ты была? — резко спросил Назар, когда она вошла.

— Извини, — сказала она. — Начинаем.

Она встала к столу и взяла скальпель.

Руки не дрожали. У нее почти никогда не дрожали руки. Это было одно из немногих вещей, в которых Олеся доверяла себе безоговорочно.

— Доступ? — спросила Галина.

— Срединная лапаротомия, — сказала Олеся. — Быстро.

Внутри оказалось хуже, чем показывали внешние признаки. Разрыв селезенки. Печень тоже повреждена, не смертельно сама по себе, но достаточно, чтобы кровь заполнила брюшную полость. Слишком много крови, слишком мало времени.

— Отсос.

Галина подала инструмент раньше, чем Олеся успела повторить. Медсестра работала двадцать лет и понимала операцию не только ушами, но и глазами, по движению плеча, по повороту кисти, по напряжению хирурга.

Олеся ушла в работу полностью. Татуировка, Оксана, детский дом — всё отступило туда, где не могло мешать. Сейчас существовали только ткани, сосуды, кровь, зажимы, швы. Каждое движение должно было быть точным.

В какой-то момент давление рухнуло так стремительно, что Назар произнес то, о чем все думали:

— Уходим. Теряем его.

— Нет, — сказала Олеся.

Она нашла маленький сосуд, спрятавшийся под кровью. Зажим. Нить. Шов.

— Еще отсос. Салфетки.

Минуты растягивались. Час. Потом еще сорок минут. Потом контроль, дренаж, ушивание.

— Давление восемьдесят на пятьдесят, — сказал наконец Назар. — Поднимается. Стабилен.

Олеся медленно выдохнула.

— Переводим в реанимацию.

Она снимала перчатки у раковины, когда в дверях появился Максим Степанович. Он стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на нее так, будто заранее готовил неприятную фразу.

— Вытащила? — спросил он.

— Пока жив, — ответила Олеся.

Он помолчал.

— Повезло.

Олеся повернула к нему лицо. Не резко, без вызова. Просто посмотрела.

— Возможно, — сказала она…