Миллионер был уверен, что перед ним обычная нарушительница, пока не узнал, кем она работает на самом деле

Это не было признанием, которое всё меняет. Не красивым жестом, от которого боль растворяется. Но в его словах было то, чего раньше не хватало: он не ставил себя в центр. Не рассказывал, как ему тяжело. Не требовал, чтобы его увидели в раскаянии.

— То, что вы сделали, было минимумом, — сказала она.

— Знаю.

— Не подвигом.

— Знаю.

— Не компенсацией.

— Да.

Её взгляд не стал мягким сразу. Просто усталость в нём перестала быть такой острой.

— Тогда зачем вы хотели меня увидеть?

Данил ответил не сразу.

— Чтобы сказать это вслух. Не через мать. Не через руководство. Не письмом. Вам. И ещё чтобы услышать, если вы захотите что-то сказать мне. Даже если это будет неприятно.

— А если мне нечего сказать?

— Значит, я приму это.

Арина медленно провела пальцем по краю чашки.

— Я не знаю, что это, — сказала она. — Эта встреча. Не знаю, завершение ли это истории, которая началась плохо, или начало чего-то другого. И не хочу делать вид, что понимаю больше, чем понимаю.

— Я тоже не знаю.

Это признание оказалось неожиданно честным.

Не «я всё исправлю». Не «дайте мне шанс». Не «вы увидите, я изменился». Просто: «я тоже не знаю».

И в этом было больше уважения, чем во многих уверенных обещаниях.

— Я знаю только, — продолжила Арина, — что пришла. А ещё несколько недель назад я бы не поверила, что это возможно.

Данил кивнул.

— Для меня это больше, чем я имею право просить.

— Не превращайте это во что-то большое.

— Хорошо.

Она посмотрела на него внимательнее.

— Вы всегда так быстро соглашаетесь, когда не знаете, что делать?

— Нет, — сказал он. — Обычно спорю, давлю или предлагаю решение.

— Значит, прогресс есть.

Он тихо рассмеялся.

Смех получился неловким, почти непривычным, но настоящим. На секунду перед ней оказался не мужчина из машины и не влиятельный родственник пациентки, а человек, которому тоже трудно учиться говорить без брони.

Потом он снова стал серьёзным.

— Можно спросить одну вещь?