Муж потребовал, чтобы Кира ушла из дома, но её вчерашний визит в банк изменил все его планы

Первые дни после того вечера тянулись странно.

В квартире как будто кто-то поменял воздух, он стал тише и тяжелее, как бывает в доме, где недавно болел человек. Богдан переехал. Не сразу, не картинно, не с криком и битьем посуды.

Просто однажды утром собрал две большие спортивные сумки, забрал бритву, ноутбук, любимую кружку с надписью «Лучший папа», постоял минуту у двери, посмотрел на Кирилла, на Софию, ничего им не сказал и вышел. Дверь за ним закрылась тихо. И от этой тихой двери в квартире стало еще тише.

Кирилл почти не разговаривал с матерью. Утром говорил привет, вечером спокойной ночи. Иногда спасибо за тарелку.

И все. Он сидел в своей комнате, играл в наушниках, ходил в школу, возвращался, ел, опять уходил к себе. Когда Оксана попыталась один раз, осторожно, постучаться к нему вечером с чашкой чая, Кирилл не открыл.

Сказал через дверь, что устал, что хочет спать. Оксана не настаивала. Поставила чашку под дверью, на маленький коврик и ушла к себе.

Утром чашка стояла на кухне, вымытая. София была другая. София плакала.

Не громко, не напоказ, а где-то по углам в ванной, в своей комнате под одеялом, иногда вечером на балконе, когда думала, что мать не слышит. Оксана слышала. Сердце у нее сжималось, но она помнила, что сказал ей Павел Андреевич: «Не вытаскивайте правду из детей силой. Дайте им время сравнить слова с поступками». И Оксана давала. Стирала кофты Софии, гладила ее школьную форму, оставляла на столе ее любимый бутерброд с сыром и помидором и не задавала вопросов.

Богдан тем временем не сдавался. Он звонил детям. Часто.

По нескольку раз в день. Кириллу звонил коротко, по-мужски, обсуждал какие-то нейтральные темы, машину, футбол, школу. Софии звонил дольше, проникновенно.

София обычно разговаривала с отцом по громкой связи, то ли по привычке, то ли потому, что в это время красила ногти или листала телефон второй рукой. Дверь в ее комнату часто оставалась приоткрытой, и Оксана, проходя по коридору с бельем или со стопкой посуды, иногда невольно слышала кусочки этих разговоров. «Сонь, ты пойми, мама на меня очень обижена. Она специально все это придумала. Адвоката этого нашла, бумажки сделала. Она хочет, чтобы ты от меня отвернулась. Ты же не отвернешься, правда? Ты же моя дочка. — Папа, ну я не отворачиваюсь. — А чего тогда не приезжаешь? Я тебя жду. У меня тут вид из окна красивый, я тебе показывал. Приезжай, чаю попьем, поговорим. — Папа, я не знаю», — и София клала трубку. И долго потом сидела молча на кухне, ковыряя ложкой остывшую кашу.

Оксана не вмешивалась. Не говорила: «Не верь ему». Не говорила: «Он врёт».

Один раз, когда София сама подняла глаза от телефона и посмотрела на мать тяжелым подростковым взглядом, Оксана только сказала: «Сонь, езжай, если хочешь. Он твой папа. Ты имеешь право его видеть».

София не ответила. Но в тот вечер никуда не поехала. И на завтра тоже…👉Продолжение, нажмите на кнопку «Вперед» под рекламой👇👇👇