Муж улетал в командировку, а я сдала его пальто в чистку. Сюрприз, который ждал меня под подкладкой через час

Страницы были исписаны мелким, убористым почерком медсестры.

— Здесь все, Наташа. Та самая ночь, когда Галина пришла к ней. Точная сумма денег, которую она принесла в конверте. Имя второго врача, которому Галина заплатила за молчание. И даже марка напитка, который мама выпила в ту ночь залпом, просто чтобы заставить свои руки перестать дрожать и поставить подпись на фальшивом свидетельстве о смерти.

Мария смотрела на эту книжку не отрываясь. Она носила ее в ящике своего комода шесть лет, с самого дня маминых похорон. Она не могла ее выбросить, но и не находила в себе сил пустить ее в ход. До сегодняшнего дня. Наталья посмотрела на руки Марии — впервые за все время их знакомства эти уставшие, натруженные руки были абсолютно спокойны.

В дверь снова постучали. Тихо, скребущимся звуком. На пороге стояла тетя Валя. Наталья едва узнала ее: на пожилой женщине было тяжелое драповое пальто темно-вишневого цвета, вышедшее из моды лет тридцать назад. Пальто из той жизни, когда Галина еще не забрала под свой полный контроль ее деньги и ее волю. Тетя Валя прошла на кухню, озираясь, словно ожидая удара в спину. Она подошла к столу и дрожащими пальцами расстегнула сумку.

— Я знала, что Паша может сделать, — зашептала старушка, не поднимая глаз. — Я видела, как он боится мать. В тот день, когда я принесла тебе бумаги в студию, я отдала не все. Самое важное я не принесла. Я побоялась.

Она достала три сложенных треугольником письма и положила их рядом с маминым дневником Марии. Тетя Валя клала их на стол с такой пугающей, трепетной осторожностью, с какой скорбящие женщины кладут цветы на свежую могилу.

— Это письма Степана из первого года его ссылки. Те самые, которые Галя приказала мне сжечь. Я прятала их двадцать лет за отставшей керамической плиткой в ванной. Я была трусихой двадцать лет, Наташа.

По морщинистым щекам тети Вали покатились слезы, но она не стала их вытирать. Она подняла голову и посмотрела Наталье прямо в глаза.

— Позволь мне быть храброй хотя бы пять минут.

Наталья накрыла ладонью дрожащую руку тети Вали и крепко сжала.

Третий стук раздался через полчаса. Люда вошла в квартиру не одна. За ней, поддерживая друг друга под руки, осторожно ступали Петровны — пожилая чета из соседней квартиры. У Михаила Борисовича в руках была общая тетрадь в клеточку с пожелтевшими краями. Они сели за стол. Анна Ивановна поправила очки и виновато вздохнула.

— Мы ведь все видели, Наташенька, — тихо сказала она. — Годами видели. Но молчали. Думали, не наше дело. Думали, в приличных семьях не принято задавать неудобные вопросы.

Михаил Борисович раскрыл тетрадь…