Мужчина забрал из приюта пса, которого все считали безнадёжным, не подозревая, чем это обернётся
Она была права. В этом и была самая невыносимая часть. Он не мог доказать, что не воровал. Не мог доказать, что мать не подписывала того завещания, где Дмитрий получал дом, а Александр — старый гараж и долг по ремонту крыши. Не мог даже объяснить, почему мать за три дня до смерти звонила ему вечером и шептала в трубку: «Саша, не верь Диме, там не то…» — а потом связь оборвалась.
Он приехал тогда поздно. Мать лежала в больнице после приступа. Медсестра сказала, что она спит. Утром матери не стало.
Дмитрий появился уже с папкой документов. Плакал красиво, тихо, при людях. Обнимал Александра, говорил: «Мы справимся, брат». А через две недели прислал уведомление через юриста.
Ночью Александр долго сидел на крыльце. Курить он бросил пять лет назад, но сейчас держал в пальцах сухую веточку и ломал ее на мелкие куски. Из кладовки не доносилось ни звука.
Потом дверь тихо скрипнула. На пороге появился Артем в растянутой толстовке.
— Пап.
— Иди спать.
— Я не могу. Он там воет.
Александр прислушался. Сначала ничего не услышал. Потом — тонкий, почти неслышный звук. Не лай. Не рычание. Будто кто-то сквозь зубы выдыхал боль.
Они вместе подошли к кладовке. Свет включать Александр не стал, только приоткрыл дверь. Гром лежал на боку у стены. Его лапы дергались во сне. Из горла вырывалось глухое поскуливание. На мгновение пес перестал быть страшным. Он стал старым, измученным, одиноким зверем, которому снилось что-то такое, от чего невозможно убежать.
— Его били? — шепотом спросил Артем.
— Не знаю.
— А почему он людей ненавидит?
Александр посмотрел на сына. В темноте лицо мальчика казалось совсем детским.
— Может, он не ненавидит. Может, он просто заранее защищается.
Артем помолчал.
— Как мама?
Александр хотел возразить, но не смог.
В следующие дни жизнь стала еще тяжелее. Гром почти не подпускал к себе Александра. Еду принимал только тогда, когда человек уходил. Любой резкий звук превращал его в сгусток ярости. Один раз он сорвался с крюка так, что Александр едва успел захлопнуть внутреннюю решетку. Второй раз прокусил толстую рукавицу, когда тот пытался сменить подстилку. Кровь пошла по пальцам, капнула на бетон.
Ирина увидела перевязанную руку и сказала:
— Продолжай. Может, в следующий раз он откусит тебе всю ладонь. Тогда хоть в суде будет уважительная причина молчать.
Она пожалела об этих словах сразу. Александр заметил, как у нее дрогнули губы. Но извиняться она не стала. Слишком много боли накопилось между ними, и каждая новая фраза цеплялась за старую, как ржавая проволока.
По поселку поползли новые разговоры. Сначала о том, что Коваленко привез бешеную овчарку. Потом о том, что пес точно кого-нибудь загрызет. Потом о том, что таким людям, как Александр, и подходят такие звери.
У магазина две женщины замолчали, когда он вошел. Продавщица Светлана, раньше всегда откладывавшая для него свежий хлеб, теперь пробила покупки не глядя.
— Саша, — сказала она вдруг, когда он уже собирался уходить. — Ты бы собаку-то убрал. Люди жалуются. Дети мимо ходят.
— Она во дворе.
— Пока во дворе. А если вырвется?
За спиной кто-то тихо произнес:
