На вокзале девочка вернула мне кошелёк и дала странный совет, который я всё же решила проверить.

— Марина? — он даже рассмеялся, тихо и презрительно. — Она слишком занята собой. Карьера, презентации, клиенты. Я могу сказать ей что угодно: задержался, помогал знакомому, совещание затянулось. Она сердится, конечно, но потом сама себя убеждает, что преувеличивает.

Марина прикусила губу, чтобы не издать ни звука. Боль была резкой, почти спасительной. Она видела только ноги: его серые носки, которые сама вчера сняла с сушилки, и женские ступни в черных колготках, одна стрелка тянулась от пятки вверх.

— И что дальше? — спросила женщина. — Сколько еще ждать?

— Немного. Все идет как надо. Через месяц я подведу ее к кредиту на квартиру. Она сама подпишет бумаги, потому что любит думать о будущем. Скажу, что это наш шанс начать заново. Потом деньги уйдут на общий счет, а оттуда я их сниму.

— А развод?

— После. Спокойно, без истерик. Она гордая. В суде унижаться не станет, долго бороться тоже. Скажет, что ей ничего от меня не нужно, лишь бы закончить. Вот тогда и закончится.

Женщина довольно вздохнула. Послышался влажный звук поцелуя. Марину затошнило. Это была уже не просто измена, не случайная связь, не предательство, которое можно объяснить слабостью или ложью. Назар говорил о ней как о вещи, как о счете, который нужно правильно закрыть. В его голосе не было ни сожаления, ни страха, ни даже злости. Только расчет.

— А если она вернется раньше? — женщина говорила уже тише, будто из ленивого любопытства.

— Не вернется. Я же сказал: поезд ушел. Она в другом городе будет только вечером, потом отель, встреча утром. Все проверено.

— А потом ты правда увезешь меня?

— Уедем за границу, к твоей сестре. Там тихо. Никто нас не достанет. Деньги будут, документы подготовим. Я не первый день думаю, как это сделать.

— А ее накопления?

— Заберу то, что смогу. На общем счете уже прилично. Потом кредитные средства. Она останется с долгами и своими принципами. Пусть доказывает, что я действовал умышленно. Без нормальных доказательств это пустой шум.

Марина лежала неподвижно. Телефон в ее руке записывал каждое слово, а сама она будто окаменела. Внутри сначала была боль — горячая, ослепляющая, почти физическая. Потом боль стала холодной. На ее месте родилось что-то ровное и страшно ясное.

Над головой начались шепот, смешки, возня. Матрас прогнулся. Марина зажала рот ладонью. Ей хотелось исчезнуть, вырваться, закричать, ударить, но любое движение могло выдать ее. Она заставляла себя смотреть в темную щель между полом и покрывалом. Пыль прилипала к щеке. Ноги затекли. Время перестало иметь форму.

Через долгое, мучительно долгое время все стихло. Сначала голоса стали ленивыми, потом обрывистыми, потом сменились ровным дыханием. Марина не шевелилась еще много минут. Только когда убедилась, что оба спят, она медленно поползла к краю кровати…