Неблагодарный СЫН сдал дом с угасающей матерью

Галина Степановна тяжело опустилась на табурет. Ее сухие губы беззвучно шевелились. Оксана стояла неподвижно, оглушенная пульсацией собственной крови в висках.

Запах выхлопных газов смешался с ароматом сдобы, отравляя воздух. «Собираем товар», — хрипло выдохнула Оксана. Руки не слушались, когда она перекладывала пирожки обратно в корзины.

«Завтра мы не откроемся». — «Что ты несешь, дочка?» Старушка попыталась перехватить ее руку, но Оксана резко отстранилась. «Они не отстанут, вы не понимаете, Галина Степановна. Это не соседка Мария с ее сплетнями. Эти люди сожрут нас и не подавятся. Я не позволю, чтобы из-за моего прошлого вы потеряли дом».

Остаток дня прошел в гнетущем, тяжелом молчании. Оксана не притронулась к вечернему чаю. Она сидела в своей маленькой комнате, уставившись в одну точку на цветастых обоях.

Тюрьма приучила ее к фатализму. Если сильный хочет тебя сломать, сопротивление лишь умножит боль. Ночью деревню накрыла плотная беззвездная тьма.

Оксана провалилась в тяжелое липкое забытье, полное обрывочных криков и судебных молотков. Пробуждение было резким. Сначала она услышала странный сухой треск, похожий на то, как ломают толстые сухие ветки.

Затем в комнату потянуло едким удушливым запахом гари. Желтоватый отблеск заплясал на крашеных половицах, выхватывая из темноты углы мебели. Оксана вскочила с кровати, натянула спортивные брюки и плотную кофту.

Ботинки она зашнуровывала уже на бегу, в сенях. Распахнув тяжелую входную дверь, она замерла. Жар ударил в лицо упругой волной, заставив рефлекторно зажмуриться.

Добротный остеклённый прилавок, который Николай с такой любовью собирал для них, полыхал яростным оранжевым пламенем. Огонь уже перекинулся на деревянный забор и жадно подбирался к нижним веткам старой яблони. Сухие доски трещали, лопаясь от колоссальной температуры.

Стекла витрины с резким звоном разлетелись вдребезги, осыпая землю блестящими осколками, отражающими огонь.

— Горим! Пожар! — Пронзительный крик Галины Степановны разорвал ночную тишину. Старушка выскочила на крыльцо в повседневном домашнем халате, держа в руках крошечное железное ведёрко с водой.

Оксана бросилась к колодцу. Мышцы свело от первобытного ужаса. Она крутила тяжелый ворот, сдирая кожу на ладонях, вытаскивала полные ведра и плескала воду в воющее пламя.

Вода с шипением испарялась, не причиняя огню никакого вреда. Красные языки издевательски поднимались все выше, освещая двор зловещим заревом. Паника, которую она сдерживала долгие годы, накрыла ее с головой.

Воздуха не хватало. Едкий дым разъедал горло, выбивая из легких кислород. Перед глазами Оксаны пламя сливалось с воспоминаниями.

Рушащаяся жизнь, потерянное кафе, предательство Руслана. Все, к чему она прикасалась, обращалось в пепел. Она была проклята.

Со стороны улицы послышался тяжелый топот. Калитка с грохотом распахнулась, слетев с одной петли. Во двор ворвался Николай.

В руках он сжимал два огромных строительных ведра, полных речного песка. Следом за ним, на ходу накидывая куртки, бежали соседи. Дородная Мария тащила брезентовый шланг, кто-то гремел ведрами, кто-то сбивал пламя с забора тяжелыми совковыми лопатами.

Николай мощным рывком высыпал песок прямо в сердцевину горящего прилавка. Пламя недовольно зашипело, сбитое тяжелой массой. Мужчина работал молча, яростно.

Его лицо было покрыто черной копотью. Глаза сузились от невыносимого жара. Оксана стояла у колодца, вцепившись побелевшими пальцами в мокрое деревянное ведро.

Ее била крупная, неконтролируемая дрожь. Она не смотрела на огонь. Она смотрела на свою старую дерматиновую сумку, оставшуюся в комнате.

Решение созрело в голове кристально ясно, как осколок льда. Она должна уйти. Прямо сейчас, пока эта деревня не сгорела до тла из-за ее присутствия…