Новенького встретили грубо, но вскоре заключённые поняли, что сильно ошиблись в нём

Разговор состоялся на следующий день, после завтрака, во время общей прогулки. Барон подошел сам. Рядом шел Тур, молчаливый, тяжелый, с лицом человека, который не вмешивается в разговоры, пока ему не скажут.

Они отвели меня в дальний угол двора, под вышку. Заключенные не любили это место: сверху мог в любой момент посмотреть контролер. Но для разговора без лишних ушей среди своих оно подходило идеально. Никто не подойдет, никто не будет делать вид, что случайно курит рядом.

Барон долго смотрел на меня. Ветер гонял по бетону сухие листья, и их шорох казался слишком громким.

— Дед говорит, ты вчера Клопа уложил как-то уж больно грамотно, — сказал он наконец. — Для охранника.

Я пожал плечами.

— Работал на объектах с повышенной опасностью. Учили задержанию, рукопашке. Не вижу чуда.

Барон кивнул так, будто услышал объяснение. Но глаза его не приняли ни одного слова.

— Допустим. У меня к тебе дело, Литвиненко. Или как тебя там на самом деле зовут.

Вот эта фраза была настоящим ударом. Не угрозой — проверкой. Он еще не знал. Но почувствовал, что легенда не сходится по швам.

— Решалу взяли, Омельченко отстранили, — продолжил Барон. — Каналы просели. Мне нужен человек, который умеет тихо решать вопросы. Без шума, без истерики. Ты, похоже, умеешь. Поможешь — забуду, что мне не нравится твоя рука. И, может, перестану спрашивать, откуда она.

— Что за дело?

Он посмотрел в сторону Павла. Тот стоял с другими новенькими, но все равно держался отдельно.

— Завтра Луценко должны везти дальше. Ближе к суду, где старое дело поднимают. У него есть бумаги. Старый адвокат передал, еще до смерти. Где спрятал — не знаю. В вещах, в подкладке, у кого-то на воле. Мне нужно, чтобы бумаги исчезли. А сам Луценко доехал с правильным настроением. Без лишнего, если можно. Просто разговор. Ты сделаешь аккуратно.

— А если не сделаю?

Барон не стал отвечать. Он только посмотрел на окна третьего барака. Там, за мутным стеклом, была моя шконка, мои вещи, моя выдуманная жизнь. Ответ был понятен без слов.

Это была новая развилка. Согласиться — значит войти в игру Барона, пусть даже ради того, чтобы оказаться рядом с Павлом и защитить его. Отказаться — значит подтвердить подозрения и, возможно, ускорить расправу. Я выбрал паузу.

— Дай до вечера, — сказал я. — Надо понять, как сделать так, чтобы не всплыло.

Барон усмехнулся. Ему понравилось слово «сделать». Оно звучало как согласие.

— До вечера, — сказал он.

Когда он ушел, я остался под вышкой и понял: единственный шанс теперь — передать сигнал наружу. Не через Омельченко, не через записки, не через случайных людей. Через медсанчасть. Куратор перед отправкой называл мне одну фамилию, один запасной канал, одну фразу на крайний случай. Я надеялся, что никогда ею не воспользуюсь…