Новенького встретили грубо, но вскоре заключённые поняли, что сильно ошиблись в нём

Женщину-врача звали Галина Мироновна. Пятьдесят с лишним лет, почти двадцать из них в колонии. Она ходила по баракам с таким усталым спокойствием, какое бывает у людей, давно переставших удивляться чужим язвам, температуре, синякам, жалобам и лжи. Куратор сказал о ней коротко: если совсем прижмет, она сможет передать сигнал. Деталей ей знать не нужно. Только условная фраза.

В понедельник утром медсанчасть делала обход перед рабочей сменой. Галина Мироновна мерила давление, смотрела горло тем, кто жаловался на простуду, отмечала в карточках тех, кто пытался симулировать. Я подошел к ней с видом человека, у которого болит голова.

Она надела манжету, наклонилась к тонометру.

Я произнес фразу так тихо, что ее мог заглушить скрип соседней шконки. Фразу, которую держал в памяти много лет.

Галина Мироновна не подняла глаз. Просто записала что-то в карту и сказала обычным голосом:

— Если не пройдет, дадим таблетку.

И пошла дальше.

Сработало или нет — понять было невозможно. В таких вещах отсутствие реакции и есть реакция. Но у Павла оставалось меньше суток. Во вторник утром его должны были этапировать.

Вечером Барон подошел ко мне в бараке, у входа в умывальную. Люди вокруг делали вид, что заняты своими делами, но слушали все.

— Ну что, Литвиненко? Надумал?

Я кивнул.

— Утром, перед этапом, помогу ему с вещами. В столовой внимания меньше, охрана расслаблена. Проверю сумку, подкладку, швы. Если бумаги там — заберу. Если нет, поговорю с ним по дороге к воротам. Сделаю так, чтобы он понял: молчать выгоднее.

Барон смотрел долго. Впервые за все время в его лице мелькнуло подобие доверия. Тонкий лед в начале зимы: держит, пока не наступишь второй раз.

— Дед будет рядом, — сказал он. — Прикроет.

Я кивнул.

Ночью я почти не спал. Я прокручивал утро по шагам, как когда-то прокручивал вход в здания, где за дверями могли быть заложники и вооруженные люди. Тогда у меня была группа, связь, оружие, план отхода. Сейчас — игла, чужая фамилия, фотография Марты и один парень, который должен был дожить до суда.

Около четырех, когда ночь в бараке становится самой вязкой, дверь тихо скрипнула. Я увидел луч фонарика, но это был не Дед. Молодой контролер остановился у моей шконки и шепнул:

— Литвиненко. К врачу. Срочно. Голова, помните?

Я поднялся, надел робу и пошел за ним по темному коридору. Каждый шаг отдавался в ребрах напряжением. Если Барон узнает о ночном вызове в медсанчасть, утренний план рассыплется до рассвета…