Новенького встретили грубо, но вскоре заключённые поняли, что сильно ошиблись в нём

Дед отступил на шаг.

Именно в этот миг я понял, что допустил ошибку. Не тактическую — Павла я спас. Ошибка была глубже. Я показал то, что не должен был показывать. Тихий бывший охранник, позволивший вылить себе на голову баланду, не кладет человека на бетон одним спокойным движением. Даже если человек этот сам налетел на прием, даже если со стороны все выглядело почти как толчок.

В глазах Деда сначала было не испуг, а удивление. Страх приходит позже, когда мозг успевает объяснить увиденное. Он поднял ладони, будто смягчая ситуацию.

— Ладно, — пробормотал он. — Потом договорим.

Он схватил Клопа за рукав и увел тем же путем, через хозяйственный двор. Клоп оглядывался, моргая, все еще пытаясь собрать себя обратно.

Я остался с Павлом. Он медленно выпрямлялся, держась за живот, и смотрел на меня расширенными глазами. В этом взгляде были боль, недоверие, растерянность и еще что-то, от чего у меня кольнуло под ребрами. Надежда. Та осторожная, почти стыдливая надежда, которая появляется у человека, когда он вдруг понимает: рядом есть кто-то, кто не даст его добить молча.

— Иди к адвокату, — сказал я быстро. — Про переход ни слова. Скажешь, споткнулся. Упал. Понял?

Он кивнул. Голоса у него не было.

Я вернулся тем же техническим коридором. В бараке сел на шконку, открыл старый детектив и сделал вид, что ничего не произошло. Через несколько минут прошла перекличка перед обедом. Все стояли, как обычно. Но воздух уже был другим.

Вечером в столовой Дед сел напротив меня. Без разрешения, без привычной насмешки. Просто опустился на лавку, положил руки на стол и посмотрел прямо в глаза.

— Кто ты?

Я жевал хлеб, не торопясь. Иногда пауза нужна не для ответа, а для того, чтобы собеседник услышал собственное напряжение.

— Бывший охранник из большого города, — сказал я. — А что?

Дед усмехнулся, но прежней уверенности в усмешке не было.

— Бывшие охранники не валят девяностокилограммовых мужиков так, чтобы суп из миски не пролился.

Он кивнул на мой поднос. В переходе я действительно держал миску и не пролил ни капли. Такая мелочь часто выдает больше, чем удар.

Я промолчал.

Дед поднялся.

— Барон с тобой поговорить захочет.

Он ушел, а я остался сидеть над остывающей похлебкой и понял: отсрочка, которую я покупал для Павла, теперь начала продавать меня самого…