Новенького встретили грубо, но вскоре заключённые поняли, что сильно ошиблись в нём

Однажды ночью мне приснился третий барак.

Не драка, не проверка, не Барон. Просто потолок с трещинами. Я лежал на верхней шконке, слушал дыхание восьмидесяти человек и понимал, что где-то у окна снова шепчутся Дед и Данило. Во сне я хотел подняться, но тело не слушалось. Хотел предупредить Павла, но не мог открыть рот. Потом трещины на потолке сложились в карту, и на этой карте не было выхода.

Я проснулся до рассвета. В изоляторе было тихо. За дверью прошел дежурный, звякнул ключами. Я сел, провел ладонью по лицу и долго не мог понять, где нахожусь.

Так бывает после мест, где каждую минуту нужно быть готовым. Тело выходит раньше, чем память. Память остается в бараке, у стены столовой, в техническом коридоре, возле умывальной с неработающей камерой. Она снова и снова проверяет: не пропустил ли ты шаг, не ошибся ли, не должен ли был поступить иначе.

Я думал о Дедовом вопросе: «Кто ты?» Тогда я ответил легендой. Бывший охранник. Никто. Но на самом деле этот вопрос преследовал меня дольше, чем сам Дед. Кто я после всего? Боец закрытого подразделения? Осужденный по чужому делу? Отец, который два года был мертвым для дочери? Человек, спасший свидетеля? Человек, солгавший собственному ребенку во имя защиты?

Ответ не помещался в одно имя.

Позывной Сапсан был частью меня, но не всем мной. Назар Литвиненко был маской, но маски, если носить их долго, тоже оставляют след на коже. Настоящее имя, которое должны были вернуть документы, уже не возвращало автоматически прежнего человека. Прежнего человека вообще не существовало. Он остался где-то до закрытого суда, до чужой фамилии, до фотографии Марты в личных вещах.

Но, может быть, цель была не в том, чтобы стать прежним. Прежнее часто кажется ценным только потому, что его уже нет. Мне предстояло стать тем, кто сможет жить дальше, не отрицая ни Сапсана, ни Назара, ни отца, ни заключенного, ни человека, который однажды снял с лица капустный лист и улыбнулся тому, кто хотел его унизить.

Эта мысль не принесла покоя. Но принесла ясность. А ясности иногда достаточно, чтобы дождаться утра…