Обычная прогулка в лесу превратилась в тревожную историю после неожиданной находки

К бабе Ганне он приходил не впервые. Невысокий домик за кованым заборчиком стоял чуть в стороне, будто сам выбирал тишину. Во дворе росли старые кусты, которые хозяйка каждую осень подрезала с таким терпением, будто разговаривала с ними. Назар подошёл к забору, остановился и несколько секунд мялся, не решаясь позвать. Ему каждый раз было стыдно, хотя баба Ганна никогда не давала понять, что он ей в тягость.

— Баб Ганно, можно я у вас переночую? — спросил он наконец.

Старушка подняла голову. В руках у неё были садовые ножницы, на платке зацепился сухой лист.

— Заходи, Назарчик, — сказала она сразу, без расспросов. — Сейчас я вот эти ветки подровняю, и пойдём в дом. Ужинать будешь.

Ему стало легче от одного только её голоса. Он вошёл во двор и, не дожидаясь просьбы, взялся помогать. Баба Ганна показывала, где срезать, а сама опиралась боком о забор и смотрела на мальчика внимательным, печальным взглядом. Она видела, как он старательно работает, как боится сделать лишнее движение не туда, как постоянно ждёт окрика, даже когда окрика быть не может. От этого у неё сжималось сердце.

В его возрасте она и сама осталась без родителей. Её быстро определили в учреждение для сирот, и чужая крыша не стала для неё спасением. Там тоже были правила, холодные глаза взрослых и ощущение, что ты никому не нужен. Поэтому ей хотелось защитить Назара, хотя сил оставалось всё меньше.

В доме пахло картошкой, сушёными травами и старой деревянной мебелью. Назар помог накрыть на стол, расставил тарелки, положил хлеб. Тепло кухни обволакивало так мягко, что он почти сразу перестал дрожать.

— Баб Ганно, — начал он, когда они сели, — а вы не знаете, как можно до города доехать? Так, чтобы меня пустили в автобус.

Старушка посмотрела на него поверх чашки.

— А зачем тебе одному в город?

— Я бы в детский дом пришёл, — сказал он, глядя в стол. — Написал бы там, что не хочу больше у тётки жить. Пусть бы забрали обратно. Там хотя бы в школу ходить можно. И никто не кричит весь день, что совершил подвиг, раз взял меня к себе. Она ведь меня не брала. Меня ей привезли, и всё. А теперь она каждый день говорит, будто я ей жизнь испортил.

Он поднял плечи, будто хотел спрятаться в них.

— Я только не понимаю, если я ей так мешаю, почему она сама меня не отдаст?

Баба Ганна вздохнула. Ей не хотелось говорить ребёнку такие вещи, но он и без того уже слишком многое понимал.

— Потому что за тебя выплата идёт, — тихо ответила она. — И Марьяна к этим деньгам привыкла. Без них ей будет тяжело, а тяжести она не любит. Только ты вот что, Назарчик… Не думай, будто детский дом — это всегда спасение. Там тоже бывает страшно. Очень страшно. Лучше, может, пока потерпеть, чем снова попасть туда.

Она протянула руку и погладила его по голове. Белёсые кудри взъерошились под её ладонью, и Назар вдруг улыбнулся. Так же когда-то делала мама. От этого воспоминания стало одновременно тепло и больно.

За окном сгущались сумерки. Улица темнела, в стекле отражалась лампа над столом. Назар подумал, что если бы не баба Ганна, он сейчас сидел бы где-нибудь под навесом или у сарая, стараясь не заснуть от холода. Благодарность подступила к горлу, но он не умел произносить её вслух. Вместо этого спросил то, что давно крутилось в голове.

— Баб Ганно, а вы как думаете… мои родители правда погибли?

Старушка долго молчала. Она отвернулась к окну, словно там, в темноте, могла найти ответ.

— Не знаю, — сказала она наконец. — Я твоих родителей видела всего несколько раз. Они приезжали к твоей тётке, когда дом продавали. Мать твоя тебя любила, это было видно сразу. А вот с отцом… с отцом у неё, кажется, спокойной жизни не было.

Она прикусила губу. Было заметно, что она удерживает слова, которые уже почти сорвались.

— Может, мать твоя и жива, — добавила баба Ганна осторожно. — Может, где-то пытается выбраться, начать заново. А вот отец твой… не знаю, Назар. Не обижайся на старую. Помню я его плохо, но помню главное: неприятности липли к нему, как репей. И не только к нему. Он и других мужиков за собой тянул, а потом женщины расхлёбывали.

Назар криво усмехнулся. Баба Ганна тоже улыбнулась, но улыбка вышла усталой. После ужина они долго сидели у телевизора. На экране кто-то смеялся, спорил, отвечал на вопросы ведущего, а в маленькой комнате было тихо. Баба Ганна смотрела не столько на передачу, сколько на мальчика. В его лице уже поселилась взрослая настороженность, которой у ребёнка быть не должно. Он был умный, цепкий, живой, но Марьяна гасила в нём всё, что могло вырасти в будущее. Старушка думала, что, может быть, стремление сбежать в детский дом не такое уж безумное. Может, это единственный путь сквозь крик, работу и одиночество…