Обычная просьба тёти Гали перед сном стала началом истории, которую я до сих пор не могу забыть

Наверное, всё шло от семьи. Отец с матерью то сходились, то расходились. Их ссоры я помню не по словам, а по звукам: резкий стук дверцы шкафа, звон посуды, приглушённый плач матери за стеной, тяжёлые шаги отца по сеням. Мы с братом и сестрой тогда прятались кто куда: кто на печь, кто во двор, кто в дальний угол комнаты, хотя спрятаться от таких вещей невозможно. Они висели в воздухе, оседали на всех предметах, проникали в сон.

Потом отец ушёл окончательно. Нашёл другую женщину, собрал вещи и исчез из нашей ежедневной жизни. Иногда о нём говорили, иногда вспоминали с обидой, иногда молчали так, что молчание становилось громче разговоров. Мать держалась, работала, тянула дом и нас, но я видел, как она устаёт. И, наверное, тогда дал себе детское, но очень упрямое обещание: у меня такого беспорядка не будет. Я не стану рушить чужую жизнь, не позволю страстям превратиться в крик, слёзы и хлопанье дверями.

Как забавно, что именно я потом так легко оказался в истории, где никакого порядка быть не могло.

В общежитии, где я жил во время учёбы, романтике тоже места не находилось. Комната на четверых, узкие кровати, чужие носки на батарее, запах дешёвого мыла, машинного масла и вечного недосыпа. Кто-то возвращался поздно, кто-то вставал рано, кто-то ел прямо на кровати, крошил хлеб на одеяло и спорил о глупостях до полуночи. В таких условиях даже мечты становились осторожными. Человеку требовалось не только желание, но и хоть крошечная возможность побыть одному, а с этим было туго.

Поэтому, когда я приехал домой на летние каникулы, всё вокруг показалось мне свободным, просторным и тревожно-притягательным. Лето выдалось жарким. Днём воздух стоял густой, будто налитый мёдом. Пыль на дороге поднималась от каждого шага и долго не садилась. У озера вода отступила от привычного берега, обнажив полосы серого ила. Куры прятались в тени, собаки лениво перебегали от забора к забору, а люди разговаривали медленнее обычного, экономя силы.

Я стал внимательнее смотреть на соседских девушек. Раньше они были просто девчонками, с которыми мы бегали в детстве, дрались за яблоки, катались на санках и спорили до хрипоты. Теперь вдруг оказалось, что у них другие голоса, другие взгляды, тонкие запястья, косы, сарафаны, смех, от которого внутри становилось неспокойно.

С одной из них я даже начал гулять вечерами. Мы встречались ближе к закату и шли к озеру. Говорили о пустяках: о погоде, учёбе, посёлке, городских магазинах, кино, которое кто-то видел в клубе. Она держалась строго, будто заранее решила не позволять мне лишнего. Я это чувствовал и одновременно уважал, и злился, и ещё сильнее хотел быть рядом.

Однажды, когда солнце уже спряталось за дальними деревьями, а вода у берега стала тёмной, она позволила мне поцеловать себя. Даже не по-настоящему — так, осторожно, почти случайно, в уголок губ. Но для меня это было событие огромной силы. Я возвращался домой и не шёл, а будто плыл над дорогой. Потом всю ночь вспоминал это прикосновение, прокручивал в голове, добавлял к нему то, чего не было, и от этого становился только беспокойнее…