Одинокий ветеринар приютил раненого волка, когда внук потребовал его усыпить

— Дедушкин дом, Рыжик. Мальчишкой я каждое лето тут жил.

Для дыр в крыше нашлась берёзовая кора, для окна — кусок фанеры. Николай поправил дверь; волк следил за работой с нар.

— Раз помочь не можешь, хотя бы под ногами не путайся, — усмехнулся старик.

К ночи избушка стала уютнее. В печке трещало пламя, вытесняя холод, на двоих варилась каша.

— Ну что, Рыжик, годится тебе такой дом?

Волк подошёл, потёрся мордой о ноги Николая. Уже много дней старик не видел его взгляда таким спокойным.

— Вот и славно. Тут нас не отыщут. Заживём тихо, никому мешать не будем.

Несколько следующих дней Николай занимался избушкой. Он продолжал чинить крышу, заготавливал дрова и ставил силки на зайцев, чтобы пополнить припасы. Рыжик тем временем понемногу набирался сил. С каждым днём он ходил увереннее и вскоре перестал хромать, хотя повреждённая лапа ещё болела. Перемены становились заметны и по его виду: шерсть снова заблестела, бока уже не казались такими впалыми.

— Погляди на себя! — говорил Николай. — И щёки округлились, и шерсть лоснится.

Через неделю волк впервые ушёл один. Старик тревожился: не взяла ли верх дикая природа? Но к вечеру Рыжик вернулся, неся в подарок свежего зайца.

— Сам добыл? Молодец! Значит, силёнок прибавилось.

Николай разделал добычу, сварил хороший суп. Они ели вместе, как старые друзья.

— Кажется, справились мы с тобой. Дошли, обжились, ты поправился. Можно наконец спокойно пожить.

Рыжик устроился возле печки, положив морду ему на колени. Старик поглаживал зверя.

— Да, я тоже рад. За целый год впервые чувствую: я дома.

Февральская вьюга шумела за окном, а внутри было тихо и тепло. Их укрытие в лесной глуши казалось маленьким раем.

Тем временем в Сосновке собирали поисковую группу. Степан не принял объяснения, будто волк ушёл сам, и требовал отыскать деда любой ценой.

— Он поблизости, — убеждал он Бондаренко. — В такую погоду далеко старику не уйти.

— Возможно. Только лес огромный. Где начинать?

— Повсюду. И искать, пока не найдём.

Над покоем Николая и Рыжика сгущались тучи.

На третьей неделе февраля налетел буран. За сильным ветром пришёл густой снег; к вечеру дверь едва удавалось отворить из-за заносов.

— Дело плохо, — бормотал Николай над отсыревшими дровами.

Рыжик поскуливал на нарах: звериное чутьё предупреждало о серьёзной беде. Печка не разгоралась, дым валил внутрь, от него приходилось кашлять. Старик вытер слезящиеся глаза.

— Видно, трубу занесло. Придётся на крышу лезть.

Но снаружи ветер сбивал с ног, летевший почти горизонтально снег слепил. Николай вернулся.

— Не подняться туда. Сдует.

Без огня избушка быстро остывала. Вытащив из рюкзака всё тёплое, старик закутался.

— Рыжик, ко мне. Будем греться вдвоём.

Волк лёг рядом. Среди ледяного холода тепло его тела стало спасением.

Буран не ослабевал три дня. Выбраться из избушки было невозможно: снаружи ветер валил с ног, а густой снег засыпал всё вокруг. Николай и Рыжик оставались внутри, в полутьме, и берегли керосин в лампе, не зная, когда снова смогут выйти.

На четвёртый день старик почувствовал себя плохо. Его знобило, голова кружилась, а сил становилось всё меньше. Николай уже не мог считать это обычной усталостью после пережитого холода.

— Неладно со мной, Рыжик. Знобит, голова кружится.

К вечеру началась лихорадка. Старик дрожал на нарах, а волк не оставлял его.

— Простыл, должно быть… В мои годы от этого добра не жди, — бормотал Николай в бреду.

Рыжик прижимался к нему всем телом. Шерсть согревала, но облегчение было недолгим. На пятый день больной почти перестал вставать, лишь понемногу пил.

— Плохи мои дела, Рыжик… Да и съестного почти нет.

От припасов остались сухари и банка тушёнки.

— Уходи. Найди людей других или стаю. Я ведь уже не выживу.

Волк поднял голову. Его янтарный взгляд отвечал отказом: уходить он не собирался.

— Упрямец, — слабо улыбнулся Николай. — Что ж, если умирать вместе — так вместе.

К шестому дню от сильного жара начался бред. Николай звал жену, пытался рассказать ей о своём спутнике:

— Таня, посмотри, какой красавец. Рыжик умный… Ты не пугайся, он добрый.

Тот лежал возле него, согревал и время от времени лизал лицо, стараясь привести в чувство. Еды уже не было. Оставалась вода, но Николай почти не мог пить: глотать стало больно…