Одинокой женщине подкинули младенца на крыльцо, и тайна его происхождения раскрылась только спустя годы

У Нади болела душа за сестру, но радости в этой боли не было. Зачем Олене ребёнок? На что она будет жить? Остап ушёл. Дом, огород, куры — это не жизнь с младенцем, это выживание. Если бы Надя знала, что всё так повернётся… Разве допустила бы?

Но что теперь? Тайну держать? Если Леся не проболтается — а ей самой болтать невыгодно, — никто ничего не узнает. Тот, кто перенёс ребёнка к Олене, молчит. Значит, тоже хочет спрятать правду. А если потом начнёт шантажировать? Требовать денег? Надя отмахнулась от этой мысли. Не ей с этим жить. Правда, Олена уже зовёт её крестить девочку. Надя сперва согласилась, но теперь понимала: не сможет. Не возьмёт ещё один грех на душу.

Ирина тоже молчала. Никогда, ни при каких обстоятельствах она не сказала бы Роману, что девочка, которую удочерила Олена, — его ребёнок. Не настолько она была глупа, чтобы признаться в том, что сделала. Роман детей любил. Мог бы заставить принять младенца в семью. Этого Ирина не допустила бы.

Она была уверена: ребёнка под их окно принесла Надя, сестра Олены. Ирина не видела лица женщины, не успела. Но слышала, как уезжает машина, а потом — плач. У неё трое детей, и детский плач она не спутала бы ни с каким другим звуком.

В тот вечер ветер снова шумел в деревьях. Ирина не любила такой шум. В ветреную погоду ей всегда становилось тревожно, будто сухой воздух давил на виски и шептал что-то недоброе. Зато бельё сохло быстро. Она постирала, развесила во дворе и, увлекшись телефоном, забыла снять высохшие вещи.

Укладывая детей, вспомнила: одеяльце Сони осталось на верёвке. Вышла во двор, взяла таз, стала снимать бельё — и услышала, как отъехала машина. Ночная дорога обычно молчала, а тут кто-то остановился прямо у их дома и уехал. Потом под кухонным окном раздался тонкий плач.

Ирина поставила таз на крыльцо и подошла ближе.

На земле лежал младенец.

Её накрыла такая злость, что в глазах потемнело. Ей захотелось ворваться в дом и колотить Романа всем, что попадёт под руку. Значит, привезли ему ребёнка. Мол, сделал — теперь расти, дорогой. Руки у неё дрожали, но голова работала ясно. Если сейчас поднять шум, Роман узнает. А если узнает — неизвестно, чем всё закончится. Нет. Никаких приблудных детей в её доме не будет.

Она подняла свёрток, огородами пробралась к Олениному двору и положила ребёнка под куст сирени. Окна у Олены были открыты, плач она услышит. Если не услышит — Ирина постучит, собака залает, соседка выйдет.

Она спряталась за углом сарая и ждала.

Ждать долго не пришлось. Малышка запищала громче, и через пару минут дверь Олениного дома распахнулась. Олена вышла, замерла, потом шагнула к кусту. Сначала стояла как вкопанная, в полном оцепенении. Ирина видела: соседка даже по сторонам не смотрит. Потом Олена подхватила ребёнка и унесла в дом.

Ирина облегчённо выдохнула и поспешила обратно.

Если Надя не признается, что её сестра растит её же с Романом ребёнка, никто ничего не узнает. А Надя молчать будет. Иначе как она посмотрит Олене в глаза? Всё устроилось даже лучше, чем могло бы: Олена счастлива, Роман ничего не знает, Надя будет держать язык за зубами. Ирина сжала кулак и тихо сказала сама себе:

— Вот где вы все у меня… Только пусть Роман ещё раз к Надьке сунется. Или к Олене. Я такой переполох подниму, что вся деревня годами вспоминать будет.

Остап и сам не понимал, зачем его тянет к Олениному дому. Не к Олене как к женщине — нет. Тянуло к Марте. Он держал девочку на руках всего один раз, когда подписывали документы. Несколько минут, пока Олена читала бумаги. Казалось бы, что там — подержал и отдал. Но с тех пор ему помнилось тепло маленького тела, запах младенца, тихое сопение у груди. Ему казалось, что так пахнут ангелы. И Марта была тем ангелом, за которого он вдруг почувствовал ответственность не по бумаге, а по сердцу.

Однажды он приехал с пакетами.

— В городе был, — сказал, переступая порог. — Купил питание, пелёнки кое-какие. И смотри, что нашёл!

Он вытащил огромного розового слона, почти больше самой Марты, и радовался игрушке так, будто купил её себе.

— Как думаешь, понравится?

Олена посмотрела на него устало.

— Остап, если бы у нас были другие отношения, я бы радовалась твоим подаркам. Но сплетни уже в горле стоят. Я просила тебя о помощи на бумаге, и ты помог. Спасибо. Но теперь не надо. Не приходи так часто. Не зли Христину. Не давай людям повода.

— А если по закону? — спросил он.

— Что — по закону?

— Я отец. Пусть и как бы. Значит, имею право видеть ребёнка. Не думай, я к тебе не навязываюсь. Но к девочке… сам не знаю, Олена. У меня чувство, будто она моя.

— Я понимаю. У меня не «будто». Она моя дочка.

— Может, нам именно ребёнка и не хватало? — вдруг сказал Остап. — Вот он появился. Что нам мешает быть вместе?

Олена молчала недолго, но Остапу это молчание показалось бесконечным.

— Нет, — сказала она наконец. — Между нами всё закончилось не тогда, когда ты ушёл к Христине. Раньше. Мы давно стали чужими. Не думаю, что можем вернуться.

— Но Марте нужны и мать, и отец.

— Сейчас у меня нет сил думать о нас с тобой. Все силы — на неё. А будущее… Остап, было у нас будущее когда-то. Теперь нет.

Он потемнел лицом.

— Запретить мне видеть ребёнка ты не можешь.

— По закону — нет. А по совести? Зачем ей привыкать к тебе, если у вас с Христиной появится свой ребёнок, и ты о Марте забудешь? Для девочки это будет боль. Лучше оставь нас в покое.

В тот вечер, когда Олена сказала Остапу, что между ними всё закончилось давно, она сама удивилась спокойствию своего голоса. Раньше ей казалось, что такие слова должны произноситься с плачем, с упрёками, с воспоминаниями о прожитых годах. А вышло почти тихо. Наверное, потому, что боль была старая. Она уже не кровоточила, только иногда ныла на перемену погоды, как старый перелом. Остап стоял перед ней с игрушкой в руках, и Олена вдруг ясно увидела: они оба не злые люди. Просто когда-то не смогли стать друг для друга родными по-настоящему. Теперь же их связывала Марта — девочка, которую один спас документами, а другая сердцем.

Но Остап не оставлял.

А вскоре Христина действительно забеременела.

Грициха, заметив округлившийся живот хозяйки магазина, сияла так, будто сама устроила это событие.

— Вот это правильно, Христиночка. А то Остап всё бегал к названной дочке. Теперь свой ребёнок будет, забудет и Олену, и девчонку. Давно пора.

Христина гордо выпятила живот. Ей нравилось, как на неё смотрят. Остап и правда был счастлив, почти носил её на руках.

— Чувствую себя хорошо, — сказала она. — Думаю, до родов проработаю. Потом найму кого-нибудь.

— Моё предложение помни, — тут же оживилась Ульяна Петровна. — Невестку могу прислать. А если надо, Лесю из города вызову.

— Невестку твою точно не возьму, наглая она. А о Лесе подумаю. Хорошая девчонка. Тихая.

— Это от моего воспитания, — обиделась Грициха. — Что, у меня дочь не может быть хорошей?

Христина рассмеялась.

— Может. Только удивительно, что на вашу породу не похожа.

— Поглядим, каким ты своё дитя вырастишь. Я своих подняла, дай Бог каждому.

— Особенно сына своего, — усмехнулась Христина. — Того ещё бабника.

— А где идеальных найдёшь? — вздохнула Грициха. — В отца пошёл. Я с Павлом по молодости тоже намучилась, перетерпела. Теперь живём не хуже людей.

Леся приехала в деревню уже не девочкой, какой уезжала, а молодой женщиной, похорошевшей, ухоженной, с городским блеском в глазах. Она стояла у изгороди и смотрела, как Марта сидит в манеже, перебирая игрушки. В горле у Леси поднялся ком. Она уже хотела уйти, чтобы не расплакаться, но Олена заметила её.

— Леська! Гляди, какая невеста стала! Привет. Давно не приезжала. Может, жениха городского нашла?

— Привет, — сухо ответила Леся, сглатывая слёзы. — Замуж не собираюсь. Мне и так хорошо. Вот вы были замужем — и что? Где ваш муж?

Олена засмеялась:

— Муж объелся груш. А я всё равно счастливая. У меня доченька есть. Смотри, мы уже ходим понемножку.

Она вынула Марту из манежа, поставила на траву, присела и протянула руки.

— Иди ко мне, моя ягодка. Иди к маме.

Девочка улыбнулась, шагнула неуверенно, качнулась и чуть не села на попку, но Олена успела подхватить её и закружила.

— Вот какие мы большие! Видишь, тётя Леся?

— Вырастет, узнает, что ты ей не родная, — зло сказала Леся.

Ей хотелось укусить Олену побольнее, будто именно Олена была виновата в том, что её дочь называла матерью чужую женщину.

— Может, захочет настоящую мать найти. Такое бывает. Так что готовься, соседка.

Олена будто не услышала злости.

— Как это не родная? Самая родная. Роднее некуда. А кровная мать… сомневаюсь, что объявится. Бросить ребёнка, как ненужного котёнка, а потом явиться? Это ж какую душу надо иметь.

— Почему ты так судишь? — голос Леси дрогнул. — Ты же не знаешь, что у той женщины было. Может, мужчина обманул. Может, она по молодости и страху не знала, куда идти. Может, подсказать было некому.

— Может, — согласилась Олена. — Всякое бывает. Но ребёнка под кустом оставить — этому оправдания нет. Нет и всё. Ты ещё мала, Леська, чтобы такое понимать. Вот станешь матерью, тогда поговорим.

— Не стану, — резко ответила Леся. — И замуж не хочу.

— Ой, не зарекайся. Влюбишься, выйдешь. Быть мамой — это такое счастье, что словами не передать.

Олена взяла Марту на руки и пошла к дому.

— Нам кушать пора. Расти надо, чтобы стать красивой, как тётя Леся.

Леся осталась у забора. Последние слова Олены, как ни странно, были добрыми. Соседка хотела её поддержать. Значит, злость видна. Видна всем. Злость на Олену, на себя, на Романа, на мать, на весь белый свет.

«Родишь», — сказала Олена.

Знали бы они, что Леся уже родила. Что это её дочь сейчас качают на руках, её дочь зовёт чужую женщину мамой. А она, Леся, должна молчать. И будет молчать…