Одинокой женщине подкинули младенца на крыльцо, и тайна его происхождения раскрылась только спустя годы

— С какого перепуга ты согласился на эти Оленины просьбы? — Христина почти металась по комнате. — Остап, ты же не последний дурак, деловой человек. А сам в ловушку лезешь. Почему со мной не поговорил? Мы с тобой вместе живём или как?

Остап сидел спокойно, даже слишком спокойно, и это бесило Христину ещё сильнее.

— Уймись, — сказал он. — И не кричи на меня.

— Не кричать? Ты решил вписаться отцом к чужому ребёнку, а я молчать должна?

— Я к Олене не возвращаюсь. Живу с тобой. Хотел бы быть с ней — не ушёл бы.

— А ребёнок? Ты же сказал, что поможешь ей! Что подтвердил бы брак, если понадобится!

— И что? Я живу здесь.

— А когда ты разведёшься с ней? Когда мы с тобой распишемся?

— Не вижу необходимости.

Христина замерла.

— То есть ты держишь её как запасной путь?

Остап посмотрел на неё тяжело.

— Хватит. Никуда я от тебя не ухожу. Но что мне делать и как поступать, решать буду сам. Если тебе нужен мужик под каблуком, ты ошиблась адресом. Никогда под бабьим каблуком не ходил и не начну.

— Ты хоть понимаешь, что если тебя отцом запишут, ты будешь платить алименты?

— Понимаю.

— И что, будешь?

— Если понадобится — буду. Раз уж сам соглашусь.

Христина смотрела на него так, будто впервые видела.

— Я не понимаю тебя, Остап.

— А что тут понимать? Для кого я работаю, Христина? Для себя одного? Для тебя? Для нас? Денег много — хорошо. Но плохо, когда всё только в свой карман. Я ребёнка хочу.

Христина отвела глаза.

— Ты же знаешь, я магазин не могу бросить. Не доверю его наёмной продавщице. Он мне кровью дался.

— Только не забывай, что время не стоит. Я мужчина, мне проще. А ты? С магазином своим до старости жить будешь?

— Я люблю тебя, — уже тише сказала Христина. — Разве нам плохо вдвоём?

— Хочу, чтобы было лучше.

Она хотела снова заговорить об Олене, но Остап поднял руку.

— Не начинай. Не выводи меня.

Христина после разговора с Остапом ещё долго не могла успокоиться. Она то выходила во двор, то возвращалась в комнату, то открывала шкаф, забывая, что хотела взять. Ей не нравилось в себе это чувство: липкое, унизительное, почти девичье. Она привыкла считать себя женщиной сильной, хозяйкой своей жизни, человеком, который умеет держать деньги, товар и мужчину. А тут какая-то найденная девочка, крошка в пелёнках, одним своим появлением перевернула все её расчёты.

Она пыталась убедить себя, что злится из-за денег и возможных обязательств, но в глубине души знала: дело не только в этом. Остап говорил о ребёнке так, как давно не говорил ни о чём. В его голосе появилась мягкость, от которой Христине становилось страшно. Неужели чужой младенец способен вернуть его туда, откуда она с таким трудом увела? Неужели Олена, тихая, упрямая, бесплодная Олена, вдруг окажется сильнее её именно потому, что возле неё теперь лежит ребёнок?

Слухи тем временем расползались быстрее суховея. Соседи подходили к забору, спрашивали, делали вид, что просто мимо шли. Олена отвечала коротко, иногда совсем не отвечала. На всё любопытство у неё была одна фраза:

— Тайна следствия.

Так она сказала и Роману, соседу справа, когда тот остановился у забора.

— Говорят, новости у тебя, — начал он осторожно. — Младенца подкинули?

— Подкинули, — ответила Олена, встряхивая выстиранные пелёнки и развешивая их на верёвке.

— И никто ничего не слышал?

— Тайна следствия, Роман. Извини, некогда разговаривать. Марту кормить пора.

Она повесила последнюю пелёнку и ушла в дом.

— Рома! — крикнула из своего двора Ирина, его жена. — Ты что там застрял? Веди уже Дениса с Матвеем в садик! Соня плачет, кормить её надо!

Ирина терпеть не могла Олену. А сестру её, Надю, когда та ещё жила в деревне, просто на дух не переносила. Ей казалось, что все женщины вокруг только и делают, что заглядываются на её Романа. Все деревенские бабы, по её мнению, были одинаковые: лукавые, бесстыжие, готовые улыбнуться чужому мужу даже при троих детях. Зачем она вообще согласилась на эту деревенскую жизнь? Ответ был один — любовь. Из-за неё и поехала за Романом в его родной дом.

— Чего ты там с ней разболтался? — набросилась Ирина, едва он вошёл. — Одна сестрица уехала, я хоть вздохнула. Теперь ко второй клинья подбиваешь? Остап бросил её, свободная баба замаячила?

— Ира, ты что несёшь? Дети слышат.

— А я, по-твоему, не вижу, как ты около неё крутишься?

— Мы соседи. С детства друг друга знаем.

— Вот именно! С детства! Все вы тут друг друга знаете слишком хорошо.

Роман сдерживался. Сыновья стояли у двери, притихшие, с рюкзачками. Маленькая Соня плакала на руках у матери.

— Хватит, — сказал он жёстко. — Невозможно жить, если ты каждое слово превращаешь в измену.

— Думаешь, я не знаю, чей этот подкидыш у Олены? — вдруг выпалила Ирина.

Роман устало усмехнулся:

— Ну да. Я, конечно, сам родил и соседке подбросил.

— Не ёрничай. Скажи спасибо, что я молчу и не вытаскиваю всё на свет.

— Сейчас ты мне ещё и первородный грех припишешь, — махнул рукой Роман. — Знал бы, что ты такая ревнивая, сто раз подумал бы, жениться ли.

Ирина была городской и гордилась этим так, будто городская прописка делала её выше всех вокруг. К деревенской работе она так и не привыкла. Двор, скотина, птица, огород, сад — всё было на Романе. Она убирала в доме кое-как, готовила что попроще, следила за Соней и часами сидела в телефоне. Когда Роман упрекал её, она неизменно отвечала:

— Я тебе не деревенская баба, чтобы по грядкам скакать и в навозе копаться. Я думала, ты городским станешь, а ты как был первым парнем на деревне, так и остался.

Он пытался объяснять, что с тремя детьми им не потянуть жизнь в городе, что дом родителей — спасение, что сад кормит, хозяйство помогает. Но Ирина слышать не хотела. Время от времени она заводила разговор о продаже дома и переезде, а Роман, чтобы не сорваться, уходил во двор и работал до темноты. Так он спасался хотя бы от части её бесконечных недовольств.

Комиссия приехала в понедельник. Смотрели дом, двор, печь, воду, постель для ребёнка, пелёнки, чистоту. Олена отвечала на вопросы, показывала вещи, старалась говорить спокойно, хотя внутри всё дрожало.

Перед комиссией Олена почти не дышала. Она заранее разложила детские вещи так, будто каждая пелёнка должна была свидетельствовать за неё. Вымытые полы ещё пахли влажным деревом, на печи остывала вода, в корзине спала Марта, и вся эта простая домашняя картина казалась Олене и защитой, и приговором. Чужие глаза смотрели на её стены, на занавески, на посуду, на двор, и она ловила себя на детском желании оправдаться за всё сразу: за то, что одна, за то, что небогата, за то, что слишком быстро полюбила подкинутого младенца, будто любовь тоже нуждалась в разрешении.

Когда люди ушли, она не сразу закрыла за ними калитку. Стояла на крыльце и слушала, как во дворе снова становится тихо. Только тогда поняла, до какой степени устала. Всё тело будто налилось свинцом. Но стоило Марте пискнуть в корзине, Олена встрепенулась, подошла, взяла её на руки, и усталость отступила. Девочка открыла мутные ещё глазки, беспомощно зашевелила губами, и Олена прошептала: «Видишь, мы справились. Ещё не совсем, но справились». Ей нужно было говорить это ребёнку, а на самом деле — самой себе.

Через день Назар Петрович ввалился к ней в дом с таким видом, будто сам только что выиграл суд.

— Ну что, Олена, всё идёт как надо. Условия признали подходящими. Доход у вас с Остапом нормальный. Девочка здорова, документы оформляются. Завтра тебе с Остапом ехать в городское учреждение получать бумаги. С этого момента Марта Остаповна Гнатюк будет официально вашей дочерью.

Олена прижала ребёнка к себе.

— Назар Петрович…

— Только не плачь, — проворчал он. — Хотя плачь, если хочешь. Но вот скажи лучше, как жить-то собираешься? Доход у тебя, считай, на бумаге. Остап помог, понятно. А дальше?

— Я для Марточки всё сделаю, — ответила она. — Себе откажу, а ей дам. Кому я ещё нужна? А ей нужна. И она мне нужна, моя ягодка.

Инспектор посмотрел на неё с мягкой усмешкой.

— Молодая ты ещё, Олена. Может, и личная жизнь наладится. А если Остап назад попросится?

— Не знаю. Мы с ним давно чужие стали.

— Чужих много, — задумчиво сказал Назар Петрович. — Родных мало.

Он уже собрался уходить, но обернулся:

— А Надя как отнеслась?

— Плохо. Сразу сказала, что мне это не надо. Я её оборвала. Моего решения никто не изменит, даже сестра.

— Не приезжает?

— Нет. Говорит, работы много. Домработницей устроилась, хозяйка хорошо платит, отпускать не хочет.

— Может, кавалера нашла, вот и не до родни.

— Не знаю. Не говорили мы об этом.

— Ладно. Завтра за документами не забудь. А как станешь матерью официально, с тебя яблоки по осени. Те зелёные, что у тебя каждый год ведрами сыплются.

— Хоть два ведра, — впервые за эти дни засмеялась Олена. — Лишь бы всё получилось.

Остап, когда она села в машину, первым делом заглянул в свёрток.

— Ну-ка покажи, кто у нас теперь дочкой значится. Ух ты, глазастая. Олен, а она на тебя похожа. Только волосики тёмные.

— Потому и моя, — тихо ответила она. — Моя доченька.

— Раз уж с сегодняшнего дня я вроде как отец, подарок с меня. Говори, что купить.

— Ты и так сделал больше, чем мог. Не отказался.

— Брось благодарности. Не чужие мы совсем. Кроватку купить?

Олена смутилась.

— Если не жалко. Коляски нет, ванночки нет. Купаю в тазу, спит в корзине.

— Значит, всё куплю.

— А Христина не заругает?

Остап усмехнулся.

— Ты меня знаешь. Я когда-нибудь у кого-нибудь под каблуком ходил?

Когда они вернулись, Ульяна Петровна, конечно, всё видела. А если бы не видела, всё равно бы узнала. К вечеру в магазине Христины уже стояла целая очередь не столько за товаром, сколько за новостью.

— Смотрю, Олена из машины Остапа выходит, улыбается, а он прямо светится, — вещала Грициха. — Достаёт ванночку, коляску, детали кроватки. Я спрашиваю: как вы всё это в машину запихнули? А он смеётся: машина, мол, безразмерная. Весёлый такой, будто родное дитя домой привёз. Христина, ты тут деньги зарабатываешь, а твой Остап их на неизвестно кого тратит.

Христина покраснела от злости.

— Почему мои? Остап не меньше меня зарабатывает. А ты что в чужой карман заглядываешь, Ульяна? В своём пусто?

Одна из женщин в очереди заметила:

— Молодец он. Другие своим детям ничего не покупают, а он подкидышу приданое справил. Тем более девочка на него записана. Марта Остаповна теперь.

— Вы ничего не перепутали? — Христина хлопнула ладонью по прилавку. — Я здесь стою и всё это слушаю. Остап со мной живёт, значит, он мой мужчина. Кто купил — выходите. Нечего мой магазин сплетнями пачкать.

Грициха, не желая упускать последнее слово, прищурилась:

— А я за тебя, Христина. Глаза тебе открываю. Такие мужики на дороге не валяются. Думай о ребёнке. Моя невестка, если что, могла бы тебя в магазине подменить. Или Лесю из города вызову. Тихая, работящая. А ты не тяни. Родишь Остапу кровиночку — он и на Олену смотреть перестанет.

— Уйдёшь ты уже или нет? — Христина схватила с полки банку тушёнки.

— Ухожу, ухожу. Только смотри: если банку поймаю, назад не отдам. Недостача будет.

Дверь за ней закрылась, но последнее слово, как всегда, осталось за Грицихой. Иначе она была бы не Ульяна Петровна Гриценко — женщина, считавшая себя не сплетницей, а правдорубкой. Её не очень любили, но считались. По крайней мере, она сама была в этом уверена…