Охотничья камера сняла то, что он не должен был оставлять

Лес не редел, сколько бы она ни шла. Чёрные мокрые стволы теснились вокруг и сходились позади; всё настойчивее казалось, что колея замкнулась в круг и ей придётся бродить по нему без конца, до последнего падения.

Впереди, поодаль от дороги, низко над землёй зажглись два зелёных огонька. Ира остановилась, обмерев. Зверь. Волк или лиса — она не знала. Прижав ладони к животу, стояла, боясь вдохнуть, а из темноты на неё смотрели неподвижные глаза. Дождь лил между ними долго. Наконец огоньки исчезли: зверь ушёл, не тронув её. Ира заставила ноги двигаться; теперь её трясло уже не только от стужи.

Колея спустилась в низину, залитую водой. Ямы под чёрной водой Ира не заметила: шагнула — и провалилась по пояс в ледяную жижу. Ахнула, заметалась, цепляясь за траву и корни, пока не выбралась на четвереньках. Ладони она ободрала, платье и кофта были в грязи, но первой мыслью опять был не страх за себя. Цел ли сын? Ира застыла, согнувшись, и ждала, даст ли он о себе знать.

Слабый толчок всё-таки пришёл. Ира расплакалась от облегчения; дождь смешивал слёзы с грязью у неё на лице.

Она говорила с сыном всю дорогу. Тихий голос, прерываемый стуком зубов, помогал не лишиться рассудка, не лечь, не отказаться от попыток выбраться.

— Держись, маленький, слышишь меня? Мы сильные, мы выберемся. Будет у тебя светлая комната, я сделаю. Окошко будет в сад, станешь смотреть на цветущую яблоню. Про бабушку расскажу, про наш дом… Только не спеши сейчас. Пожалуйста, подожди ещё немного. Дай нам дойти.

Ноги уже плохо подчинялись. Внизу живота появилась тяжёлая тупая боль, и она пугала сильнее всего остального. Ира понимала, что это может означать: до родов оставалось не больше трёх недель. Если они начнутся здесь… Дальше думать она себе не позволила. Ещё шаг. И ещё.

Между стволами, далеко впереди и немного сбоку, мелькнул свет. Ира замерла. Неужели почудилось? Зажмурилась, открыла глаза — маленький жёлтый огонёк по-прежнему был там, тёплый среди черноты.

Окно.

За деревьями находилось человеческое жильё. Ира издала звук, похожий одновременно на смех и рыдание, и свернула с колеи. Пробиралась сквозь мокрый подлесок, цеплялась ногами за корни, падала и снова вставала. Ветки рвали платье, оставляли царапины на руках, но она этого почти не замечала. Перед глазами держалось только окно, с каждым шагом всё ближе.

Деревья разошлись, выпустив её на поляну. В середине стоял низкий старый дом из тёмных брёвен. Возле стены поднималась поленница, вокруг кривился забор. Дым из трубы растекался по сырому небу; светилось одно окно. Рядом угадывались сарай и навес. Под навесом кто-то работал: дерево постукивало о дерево, размеренно и сухо.

Добравшись до крыльца, Ира почти свалилась на нижнюю ступень. Постучать уже не хватало сил. Попыталась позвать — получился лишь сиплый хрип.

Постукивание прекратилось.

— Кто здесь? — спросил спокойный низкий голос старика.

Отложив что-то деревянное, он вышел из-под навеса с керосиновым фонарём. Высокий, сутулый, седобородый; поверх одежды старый ватник, на ногах валенки с галошами. Старик поднял фонарь, и свет очертил сидевшую на ступени женщину: промокшую насквозь, дрожащую, всю в грязи. Она обхватывала огромный живот так, словно боялась его потерять.

Старик застыл. По морщинистому лицу сразу прошла жалость — такая, будто он уже всё понял и удивляться было некогда.

— Господи… Дитятко, да откуда ты взялась в таком виде?

— Помогите, — выдохнула Ира.

Больше сказать она не успела. Темнота, с которой Ира боролась всю дорогу, настигла её и накрыла с головой.

Очнулась она в тепле. Оно шло сбоку, сухое, обволакивающее. Под Ирой лежал старый тулуп, расстеленный мехом наружу на широкой лавке; сверху давило тяжестью лоскутное одеяло. Вместо мокрого платья на ней была просторная чужая рубаха, чистая, с запахом сушёных трав и печного дыма. Волосы кто-то насухо вытер.

Приподнявшись на локте, она ощутила головокружение и огляделась. Небольшую прибранную комнату с бревенчатыми стенами согревала большая белая печь напротив. Наверху кто-то тихонько посапывал. Ира пригляделась: кошка, не человек.

У окна стояли грубый стол и две табуретки, рядом — полки с посудой. Пучки трав и луковые связки висели на стене возле старой двустволки. А деревянная утварь была повсюду: на подоконнике, в углу, на полках. Кадушки, бочонки, ушаты, жбаны, туеса — разных размеров, гладкие, ладно сделанные, будто выточенные одной рукой…