Охотничья камера сняла то, что он не должен был оставлять

За столом над дымящейся кружкой сидел её спаситель. Он услышал движение на лавке, обернулся, и голос его прозвучал с облегчением:

— Ну, слава богу, пришла в себя. Лежи пока, подниматься не надо. Досталось тебе.

— Куда я попала? — собственный слабый голос показался Ире чужим.

— Ко мне домой. Берёзовкой это место зовут. Здесь тебя никто не тронет, не бойся. Я Степан Петрович. А ты кто будешь?

— Ира… — Она помолчала и зачем-то произнесла полное имя: — Ирина.

— Ирина, — уважительно отозвался он. — Красивое имя. Ирина — мир по-гречески, наверное. А ты вот, считай, заново родилась. Выпей-ка.

Поднялся он тяжело, медленно, но держался крепко. Снял с печи чугунок и наполнил кружку тёмным горячим питьём. Поднеся её Ире, объяснил:

— Малиновый отвар, из сушёной ягоды. Липы добавил, зверобоя немного. И согреет, и жару ходу не даст. Лихорадило тебя, дочка. Уж боялся, дурная вода из тебя не выйдет. Сильно ты застудилась.

Дрожащими руками Ира обхватила кружку и принялась отпивать понемногу. Отвар пах травами, был сладковатым и горячим; тепло постепенно расходилось по телу.

— Сколько времени я тут?

— Со вчерашней ночи лежишь. Весь день проспала, теперь снова ночь. Сутки набежали.

Ира закрыла глаза. Выходило, что ничего ей не почудилось: лесная дорога, красные огни, темнота — всё было правдой. Она положила ладонь на живот, и сердце тревожно толкнулось в груди. Ответ пришёл сразу — сын шевельнулся. Живой. Ира выдохнула, словно до этого всё время держала воздух в себе.

— Жив твой малыш, — сказал Степан Петрович с улыбкой в бороду. — Крепыш, должно быть. Ты мечешься в бреду, а он толкается. Боялся я, что застудила его, начнёшь раньше времени рожать. Да вроде миновало. Ты ведь и когда падала в грязь, его руками берегла. Я видел, как ты добралась. Добрая из тебя мать получится.

В глазах защипало. Ира повернулась лицом к стене, пряча от него слёзы.

— Поплачь, — спокойно разрешил старик, возвращаясь за стол. — Слёзы — как вода в рассохшейся бочке. Вытекают, и пусть, полегчает. А после расскажешь, что случилось с тобой. Не тороплю. Когда сможешь.

О своей беде Ира смогла говорить только через два дня. Жар к тому времени спал, силы понемногу вернулись: она уже сидела за столом и могла есть. Степан Петрович кормил её просто, но сытно — картошкой, солёными груздями из погреба, хлебом, который сам пёк в печи, и козьим молоком.

Саму козу она увидела на второй день: хозяин привёл её погреться в комнату. Маленькая, серая, с умными жёлтыми глазами.

— Это Жужа, — представил её Степан Петрович. — Весной двух козлят принесла, я их соседу отдал. А молока от неё хватает, хорошо доится. Вот этим и живу.

Молоко было густым, с лёгкой горчинкой. Ира заставляла себя пить: кормить теперь нужно было двоих.

В лесном доме дни шли тихо, по заведённому порядку. Степан Петрович вставал ещё затемно и первым делом топил печь. Ира приметила, как он укладывает дрова, ждёт, пока они хорошо разгорятся, а после, когда остаются угли, задвигает заслонку. Тогда кирпичная печь до самого утра отдавала тепло и не выстывала.

— С печкой, дочка, тоже разум нужен, — говорил он. — Всю ночь палить — никаких дров не хватит. Нагрел хорошенько, закрыл, вот матушка до утра и греет. Кирпич у неё толстый.

Когда вернулись силы, Ира взялась за посуду, за веник, стала чистить картошку. Сидеть нахлебницей было совестно, иначе она не могла. Степан Петрович не мешал ей, пока дело оставалось лёгким. Но стоило потянуться к чему-нибудь тяжёлому, тут же отбирал и ворчал:

— Тебе ребёнка носить, а не надрываться. Садись, передохни.

Она слушалась, смотрела, как он неторопливо управляется по дому. От этой размеренной, ладной работы приходил покой. Душевные раны заживали понемногу, как порез, который перестали тревожить. Шорохи больше не заставляли её вздрагивать; во сне уже не уплывали прочь красные огни. Впервые за много дней, а возможно, и лет она не чувствовала ни страха, ни одиночества.

В лесной глуши, у старого бондаря, нашлось то, чего ей не дали люди, клявшиеся в любви: надёжность и покой. Здесь с неё ничего не спрашивали. Рядом был человек, и этого хватало…