Он хотел сделать дочери сюрприз, но вместо радости столкнулся с картиной, которую невозможно было забыть

Станислав уставился на Дорошенко так, будто не мог соединить увиденное с реальностью.

— Тарас Остапович… Что вы делаете?

Дорошенко не ответил. Он смотрел на крестника с отвращением человека, который наконец позволил себе увидеть.

Сотрудник ведомства вышел вперёд.

— Станислав Романович Левицкий, вам необходимо проехать с нами для дачи показаний по делу о смерти вашей второй супруги Галины. Появились основания считать, что обстоятельства её гибели были скрыты.

— Чушь, — резко сказал Станислав. — Дело закрыто много лет назад. У вас ничего нет.

— Дело возобновлено. Есть новые свидетельские показания и материалы повторной проверки. Кроме того, направлен запрос в закрытую клинику, где находится ваша первая супруга. Там согласились на независимое обследование.

Станислав медленно повернул голову к Дорошенко.

— Это ты. Отец поднял тебя из грязи, дал тебе всё, а ты…

— Твой отец умер, — тихо перебил Дорошенко. — Перед смертью он рассказал мне, чем гордился. Ксенией. Галиной. Олесей. Тем, как ты умеешь превращать женщин в имущество. Я слушал его и молчал. Сегодня перестал.

Станислав бросился к задней двери. Один из полицейских перехватил его за секунду. Бокал разбился, вино плеснуло на плитку. Станислава прижали к металлическому столу, руки завели назад, наручники щёлкнули сухо и буднично.

— У меня адвокаты! — закричал он. — Вы не знаете, кого трогаете!

— Знаем, — сказал сотрудник ведомства. — И ваши знакомые сейчас тоже отвечают на вопросы. Дорошенко оказался очень полезным свидетелем.

Станислава подняли. У двери он обернулся к Олесе. Она стояла, держась за отца, бледная, едва живая, но смотрела на мужа без прежнего ужаса.

— Ты моя, — сказал он сквозь зубы. — Бумаги на моей стороне.

Олеся выпрямилась. Голос был слабым, но каждое слово прозвучало отчётливо.

— Сегодня я подам на развод. И расскажу всё: про таблетки, про уколы, про газету, про каждый день, который ты у меня забрал.

Она сделала шаг вперёд. Мирон почувствовал, как дрожит её рука, но не удерживал.

— Ты называл меня вещью. Ковриком у двери. Тем, о что можно вытирать подошвы…