Он хотел сделать дочери сюрприз, но вместо радости столкнулся с картиной, которую невозможно было забыть

— Мирон Андреевич, — прошептал он, и этот шёпот оказался громче музыки.

Станислав поднял голову. На мгновение его лицо стало неподвижным. В глазах мелькнуло что-то острое, тревожное, но он справился с собой так быстро, будто заранее репетировал любую неожиданность. Улыбка вернулась на его губы, широкая и тёплая, предназначенная для публики.

— Папа! — воскликнул он, сходя с Олеси и разводя руки. — Какая радость! Почему же вы не предупредили? Мы бы всё подготовили, встретили вас как положено.

Мирон не двинулся навстречу. Он смотрел на дочь. Олеся медленно повернула голову, будто это движение стоило ей огромных усилий. Её глаза остановились на его лице, но в них не сразу появилось узнавание. Сначала — страх, потом неверие, потом слабая, мучительная попытка вспомнить.

— Олеся, — сказал Мирон. Голос предательски охрип.

Её губы дрогнули.

— Папа? — выдохнула она. — Ты… ты живой?

Станислав моментально повернулся к гостям, всё ещё сохраняя доброжелательную улыбку.

— Прошу простить семейную сцену, — произнёс он легко. — Жена давно не видела отца, а её состояние, к сожалению, нестабильно. Вы же понимаете, эмоции, переутомление. Дадим им минуту тишины.

Он едва заметно кивнул охраннику, и тот начал оттеснять гостей обратно в зал. Люди уходили медленно, с жадным любопытством, шептались, оглядывались, но никто не осмеливался вмешаться. Дорошенко остался на месте. Он не мог отвести взгляда от Мирона, и в этом взгляде было уже не только потрясение. Там была вина. И просьба.

Станислав наклонился к Олесе, поднял её под локоть. Она поддалась без сопротивления, как человек, давно отвыкший спорить со своим телом. Когда рукав задрался, Мирон увидел внутренний сгиб её руки: синяки, мелкие точки, свежие и старые следы уколов. Слишком много следов.

— Смотри, дорогая, кто приехал, — сказал Станислав ласково, но пальцы его крепко держали жену за талию. — Твой отец. Разве не чудо?

Олеся смотрела на Мирона, и ясность вспыхнула в её глазах на короткую, болезненную секунду.

— Ты живой, — повторила она. — Он сказал, что ты умер. Газету показывал. Там было написано…

— Что он показывал? — Мирон шагнул ближе. — Олеся, о чём ты?

Станислав засмеялся так мягко и естественно, что не знающий человек принял бы этот смех за усталую нежность.

— Вот видите? — обратился он уже к Мирону. — Ей трудно отличать реальность от видений. Врачи предупреждали. Болезнь даёт такие провалы, такие фантазии, что сердце разрывается. Я не хотел говорить вам в первый же момент, но, наверное, придётся. Олеся тяжело больна. Расстройство психики, усугублённое запрещёнными веществами. Я лечу её у лучших специалистов. Делаю всё, что возможно.

Мирон смотрел ему в глаза. Тридцать лет операционных, палат, военных госпиталей и человеческого страха научили его слышать ложь не ушами, а кожей. Станислав говорил уверенно, гладко, без запинки. Именно поэтому Мирону стало ещё холоднее.

— Я поговорю с дочерью без свидетелей, — сказал он.

— Конечно, — кивнул Станислав. — Но позже. Ей нужно лечь, принять препараты, успокоиться. А вам, я уверен, нужно отдохнуть после дороги. У нас достаточно комнат.

— Сейчас.

Улыбка Станислава стала тоньше.

— Не надо портить вечер, Мирон Андреевич. Здесь важные люди, от них зависят дела, в которых вы вряд ли захотите разбираться. Я отведу Олесю наверх, приведу её в порядок, а потом мы спокойно поговорим. По-мужски.

Он не ждал согласия. Поддерживая Олесю, повёл её к лестнице. Она послушно переставляла ноги, но у нижней ступени обернулась. В этом одном взгляде было столько отчаяния, что Мирон почти физически ощутил, как оно прорезало грудь.

Он двинулся за ними, но перед ним сразу выросли двое охранников в тёмных костюмах. Один был массивным, с тяжёлой шеей, другой — сухим и внимательным. Оба держались вежливо, но без малейшего сомнения в своей силе.

— Хозяин просил вас подождать в кабинете, — сказал сухой.

Мирон мог бы попытаться пройти. Мог бы ударить, закричать, устроить скандал. Но он слишком хорошо понимал, чем это закончится. Частный дом. Двое охранников. Старик с дорожной сумкой, ворвавшийся без приглашения. Станиславу даже не пришлось бы особенно стараться, чтобы выставить его сумасшедшим агрессором. Нужны были факты. Нужен был трезвый ум.

— Ведите, — сказал Мирон.

Его провели через холл, мимо гостиной, где музыка уже снова набрала силу, будто ничего не произошло. Кабинет располагался в дальнем крыле: дубовые панели, тяжёлый стол, кожаные кресла, шкафы с книгами, слишком ровными и одинаковыми, чтобы в них когда-нибудь искали мысль. Охранники остались за дверью.

Мирон подошёл к окну. В темноте за стеклом чернел сад. Руки дрожали так сильно, что он сжал их за спиной. Это была не старость и не страх. Это была ярость, удержанная на коротком поводке.

Дверь тихо открылась. В кабинет вошёл Дорошенко. За эти несколько минут он будто постарел. Плечи опустились, лицо стало серым, взгляд избегал прямого света.

— Мирон Андреевич, — произнёс он. — Я не знал. Клянусь, я не понимал, что происходит.

— Чего именно вы не понимали? — Мирон не повернулся сразу.

— Что он делает с ней. Я думал, Олеся счастлива. Это я познакомил их. Я привёл её к нему.

Теперь Мирон обернулся. Перед ним стоял человек, когда-то обязаный ему жизнью, и в эту минуту долг между ними стал тяжёлым, как камень.

— Тогда говорите, — сказал Мирон. — С самого начала. Без пропусков…