Он хотел сделать дочери сюрприз, но вместо радости столкнулся с картиной, которую невозможно было забыть

Дом у набережной стоял между современными офисными коробками, как обломок прежнего времени, который город забыл стереть. Ворота были приоткрыты. За ними темнел запущенный сад с голыми деревьями и потрескавшимися дорожками. Дорошенко сам открыл дверь, прежде чем Мирон успел постучать. Он был без пиджака, рубашка расстёгнута у горла, лицо осунулось.

— Входите, — сказал он.

Внутри пахло старым деревом, бумагой и дымом камина. Они прошли в гостиную, где два кресла стояли у огня. На низком столике были графин и два бокала. Мирон сел, от напитка отказался. Дорошенко налил себе и выпил так, будто хотел смыть вкус собственного страха.

— Двадцать лет назад вы вытащили меня оттуда, откуда не возвращаются, — начал он после долгой паузы. — Мне уже закрыли глаза. Жене сказали готовиться к похоронам. А вы вошли в операционную и четыре часа не отступали. Семь литров крови, десятки швов, разорванное тело. Вы собрали меня заново.

Он поставил бокал на стол, но пальцы всё ещё дрожали.

— Когда я пришёл в себя, я обещал вернуть долг. Я не забыл. Ни одного дня. И вот вы здесь, потому что я оказался слепее, чем должен был быть.

— Тогда начните платить, — сказал Мирон. — Расскажите о Станиславе всё.

Дорошенко закрыл глаза.

— Прежде я должен признать собственную вину. Без этого остальное будет ложью. Станислав Левицкий — не случайное чудовище. Я помог ему стать тем, кем он стал…