Он хотел сделать дочери сюрприз, но вместо радости столкнулся с картиной, которую невозможно было забыть

Он поднялся, подошёл к камину и долго смотрел на огонь.

— Его отец, Роман Максимович, был моим партнёром с давних времён. Мы вместе поднимались, когда честные способы казались слишком медленными, а совесть — лишним грузом. Он был жесток, но я называл это силой. Когда Станиславу исполнилось пятнадцать, Роман попросил меня стать его крёстным. Я согласился. Тогда мне казалось, это честь.

Дорошенко говорил тихо, но каждое слово словно выдавливал из себя. Он не пытался казаться благороднее, чем был. В его рассказе не было удобной роли обманутого праведника: слишком много раз он отводил глаза, слишком часто выбирал спокойствие вместо правды. Мирон слышал это и понимал, что перед ним не свидетель со стороны, а человек, который сам годами стоял на краю преступления и называл этот край деловыми отношениями.

— Мальчик рос странным. Очень умный, вежливый, обаятельный, но будто пустой в середине. Он не плакал, не жалел, не просил прощения. Если ломал чужую игрушку, смотрел, как хозяин плачет, с любопытством, а не с виноватостью. Я думал, характер. Теперь понимаю: там с самого начала не хватало того, что останавливает человека перед чужой болью.

— Вы говорили о других, — напомнил Мирон. — О тех, с кем он уже это делал.

Дорошенко обернулся. Лицо его исказилось.

— Первая жена, Ксения, дочь владельца крупного банка. Ей было двадцать два. Они прожили вместе год. Сначала он показывал её всем как драгоценность: приводил на ужины, держал за руку, представлял с гордостью. Потом пошли разговоры о странностях. Станислав сообщал знакомым с видом измученного мужа, что у Ксении тяжёлый психоз, зависимость, опасное поведение. Её поместили в закрытую клинику за границей. Родители пытались бороться, нанимали юристов, требовали новых обследований, но он добился опеки. Каждая бумага была оформлена так чисто, что спорить с ней казалось бессмысленным. Её имущество оказалось под его контролем.

Он тяжело сел обратно.

— Вторая — Галина. Вдова промышленника, старше его, очень богатая, сильная женщина. Она не была похожа на Ксению: умела спорить, считала деньги лучше многих мужчин, не боялась смотреть людям прямо в глаза. Тогда я решил, что рядом с ней Станислав либо станет нормальным, либо быстро отступит. Брак продлился меньше года. Сначала Галина перестала появляться на встречах, потом пошли разговоры о депрессии, потом в доме стали говорить шёпотом. Те, кто видел её незадолго до смерти, вспоминали не горе, а растерянность: она будто всё время пыталась удержать мысль и теряла её на полуслове. Потом — смерть от передозировки снотворного. Следствие быстро закрыло дело: самоубийство на фоне тяжёлого состояния. Станислав получил почти всё.

— И вы ничего не сделали?

— Я не хотел видеть, — сказал Дорошенко. — Это хуже, чем не знать. Роман прикрывал сына, покупал врачей, давил на следствие. А я позволял себе верить их версиям. Станислав плакал на похоронах Галины. Я держал его за плечо и жалел. Представляете? Жалел его.

Он горько усмехнулся и тут же замолчал.

— Когда он попросил познакомить его с Олесей, я думал, что она станет для него спасением. Такая светлая, живая, чистая. Я был старым дураком. Люди вроде него не спасаются чужой добротой. Они ею питаются.

Мирон слушал, сжимая подлокотники кресла. Ярость на Дорошенко поднималась волнами, но рядом с ней жила другая, тяжёлая мысль: он сам тоже не захотел видеть тревожные знаки, когда Олеся начала исчезать из его жизни.

— Когда вы узнали правду? — спросил он.

— Три месяца назад. Роман умирал. Я пришёл к нему в больницу. Мы остались вдвоём, и он вдруг начал говорить. Не исповедоваться — хвастаться. Рассказывал, как оформлялись диагнозы Ксении, как исчезали неудобные показания по Галине, как Станислав всегда умел найти в женщине слабое место. Роман был горд сыном. Горд тем, что тот умеет брать власть так чисто, что жертва ещё благодарит за заботу.

— Почему вы не обратились в полицию?

Дорошенко устало развёл руками.

— С чем? Со словами умирающего старика? Без записей, без документов? Станислав уже был слишком защищён. Вокруг него люди, которые привыкли получать выгоду от молчания. У меня семья, дети, внуки. Я испугался. Не ищу оправданий. Просто говорю правду.

Он посмотрел на Мирона прямо.

— Но сегодня, когда я увидел Олесю на полу, а потом вас в дверях, я понял: если промолчу снова, долг, который я нёс двадцать лет, превратится в проклятие. Вы спасли меня. А я привёл вашу дочь к человеку, который умеет уничтожать женщин, не пачкая рук…