Он хотел скрыть семейную тайну браком дочери, но спустя год понял, как сильно ошибался
— спросила Дарья.
— Я думала, ты здесь будешь несчастной, — ответила Нина Андреевна. — Я ночами молилась, чтобы ты выдержала. А ты… ты светишься. Я никогда тебя такой не видела.
Дарья села рядом.
— Я сама себя такой не видела.
Мать прожила у них три дня. Егор старался меньше быть дома, чтобы не мешать им. Только в последний вечер перед ее отъездом сел с ними за стол. Они долго пили чай, говорили о простом. Уезжая, Нина Андреевна неожиданно крепко обняла зятя и что-то шепнула ему на ухо.
Дарья не расслышала.
— Я ничего отцу не скажу, — сказала мать уже у калитки. — Пусть сам приедет и увидит. Если решится.
— Решится, — тихо ответила Дарья. — Он не сможет не проверить.
Они поняли друг друга без слов.
Август прошел в заботах. По выходным Егор копался в огороде, а Дарья, уже тяжелая, сидела в тени яблони и командовала: где оставить старые грядки, куда пересадить смородину, что убрать, что сохранить. Иногда вязала, иногда штопала, иногда просто смотрела, как он работает.
В один субботний вечер они пошли к речке. Шли медленно, держась за руки. На берегу сидели рыбаки, у воды покачивалась старая лодка, мальчишки спорили, кто первым поймает крупную рыбу.
Дарья смотрела на темнеющую воду и вдруг подумала: вот это и есть жизнь. Не та, которую строил ей отец. Не та, которую она воображала, листая красивые журналы. А эта — с влажной травой под ногами, с небом, отраженным в реке, с теплой рукой рядом.
— Егор, — сказала она, — если будет мальчик, как назовем?
Он пожал плечами.
— Как ты захочешь.
— Я бы назвала Степаном. В честь твоего отца. Ты говорил, его так звали.
Егор остановился и посмотрел на нее.
— А если девочка?
— Тогда Елена. В честь моей бабушки. Той самой.
Он ничего не сказал. Только сжал ее руку крепче.
Первые звезды едва зажигались над водой. В селе уже гасли окна. Где-то за полем протяжно мычала корова.
Им было так хорошо, что становилось почти страшно.
Девочка родилась в начале ноября. Ночь была холодная, ясная, с огромным осенним небом. Егор сам отвез Дарью в больницу на служебной машине. Дорога трясла, и Дарья, держась за поручень, повторяла про себя одно слово: «дочка».
Назвали Еленой, как решили у речки. Дома ее сразу стали звать Леночкой.
Когда Егор впервые взял малышку на руки, Дарья смотрела не на ребенка, а на него. На то, как осторожно он держит крошечный сверток с красным сморщенным личиком. Как его лицо становится сосредоточенным и мягким. Как губы почти складываются в улыбку, но будто боятся спугнуть это чудо.
И тогда Дарья впервые отчетливо подумала: это ведь не его кровь.
Следующая мысль пришла сразу, без паузы: но это его дочь.
И между этими двумя мыслями не оказалось никакой разницы.
Когда они вернулись домой, село встретило их так, будто Леночка родилась не только у них, а у всех сразу. Тетя Варя принесла мед. Семен Ильич пришел с маленькой деревянной игрушкой — сам выстругал медвежонка с поднятой лапой. Соседка с другого конца улицы привезла мешок картошки: «Кормящей матери надо есть хорошо».
Никто не спрашивал, на кого похожа девочка. Никто не считал черты лица. Все говорили одно:
— Наша Леночка. Расти большая.
После родов с Дарьей снова стали происходить странные вещи. Сначала она списывала все на усталость, недосып, тревоги молодой матери. Но вскоре объяснения стали слишком слабыми.
Сны вернулись.
Только теперь это была не дорога между полями. Дарье снилась низкая комната с темными балками под потолком. Длинный деревянный стол. Глиняная миска, над которой поднимается пар. Напротив сидит мужчина. Лицо знакомое и одновременно другое. Это был Егор — и не Егор. Те же серые глаза, те же руки, но волосы темнее, на лице борода, одежда грубая, простая.
Он смотрел на нее и говорил:
— Ешь, остынет.
Дарья брала ложку — и просыпалась.
После таких снов у нее оставалось чувство, будто ей не приснилось, а вспомнилось.
Однажды утром она рассказала Егору. Боялась, что он улыбнется и скажет: «устала». Но он не улыбнулся.
— Даша, — сказал он после долгого молчания, — тогда я тоже кое-что скажу. Только не пугайся.
— Что?
