Он хотел скрыть семейную тайну браком дочери, но спустя год понял, как сильно ошибался
— спросил отец, не уточняя, кого имеет в виду.
— В медпункте. Скоро придет обедать.
— Понятно.
Он пил чай молча. Дарья смотрела на него и вдруг заметила: отец постарел. Не на год — гораздо сильнее. Под глазами легли тени, у рта появились глубокие складки, движения стали тяжелее. Не от возраста даже, а от чего-то, что давило изнутри.
— Как вы? — спросил он.
— Хорошо, папа. Правда хорошо.
Он кивнул.
— А ты? — спросила Дарья.
И тут случилось то, чего она никак не ожидала. Павел Сергеевич не выпрямился, не отмахнулся, не сменил тему. Он опустил плечи.
— Не очень, — сказал он тихо. — Меня подвели. Большое дело сорвалось. Я думал выправить, но не вышло. Многое придется продавать.
Он помолчал.
— Мать твоя болеет. Сердце. Врачи говорят, нервы. Она много переживала.
— Из-за меня?
— Не только, — ответил он. — Но и из-за тебя тоже.
Дарья опустила глаза.
В этот момент хлопнула калитка. Егор вошел во двор, увидел машину и все понял. Он не стал суетиться, не стал изображать важность. Снял куртку, вымыл руки и вошел на кухню так же, как входил каждый день.
— Здравствуйте, Павел Сергеевич.
— Здравствуй, Егор.
Они пожали друг другу руки. Егор сел напротив тестя спокойно, без вызова и без заискивания. Как хозяин в своем доме.
Дарья поставила перед ним тарелку. Он начал есть неторопливо, привычно.
Павел Сергеевич смотрел на него: на простую рубашку, крупные руки, спокойное лицо. И, наверное, впервые видел не бедного сельского фельдшера, которому когда-то купил дом, а человека, рядом с которым его дочери хорошо.
— Леночка спокойная растет, — сказал Егор, кивнув на люльку. — Ночью почти не плачет.
— В мать, наверное, — обронил Павел Сергеевич.
— В обоих, — ответил Егор и посмотрел на Дарью.
Она улыбнулась.
После обеда Егор ушел обратно: прием был расписан, людей нельзя было оставлять. Дарья с отцом снова остались вдвоем.
Павел Сергеевич встал, прошелся по комнате. Посмотрел в окно на сад, где голые яблони уже готовились к весне. Скользнул взглядом по полке с Егоровыми книгами, по люльке, по занавескам, которые Дарья зимой сшила сама. Потом, будто невзначай, провел пальцем по подоконнику.
Подоконник был чист.
В его доме этим занималась прислуга. Там все сверкало по расписанию. Но здесь чистота была другой — не нанятой, а своей. Сделанной руками той самой дочери, которую он считал неприспособленной к жизни.
Дарья увидела, как дрогнули его губы.
Отец сел за стол, опустил голову на руки и заплакал.
Беззвучно, тяжело, неловко. Так плачут люди, которые всю жизнь запрещали себе плакать.
Дарья растерялась. Она никогда не видела его таким. Постояла рядом, не зная, можно ли дотронуться. Потом все-таки положила ладонь ему на плечо.
— Папа?
