Он считал меня беспомощной и бедной, пока моё исчезновение не заставило его паниковать

Медицинский фургон въезжал в закрытую зону частной клиники, когда Марьяна открыла глаза. За тёмным стеклом проплывали фонари, влажный асфальт, силуэты охраны у отдельного въезда. Слабость всё ещё давила на грудь, но голос уже перестал быть беспомощным.

— Галина.

— Я рядом, госпожа Марьяна.

— Роман сказал, что дом и машина его. Что всё записано на него.

На лице Остапенко появилась тонкая, почти незаметная улыбка.

— Он многое любит считать своим. Особенно то, за что на самом деле не заплатил.

Марьяна медленно повернула голову к ней.

— Он забыл, кто спас его кредит, когда банк готовился забрать залоги.

— И понятия не имеет, — продолжила Галина, — что компания, выкупившая его долг, принадлежит вам. В договоре есть все условия. Дом и автомобиль числятся обеспечением. Юридически они давно под нашим контролем.

Врач и медсестра делали вид, что не слышат разговора. Их профессиональное спокойствие было частью контракта и частью безопасности. Марьяна смотрела на световые полосы за окном. Внутри неё поднималась не жажда мести, а ясное понимание: Роман должен увидеть последствия собственных поступков именно в той форме, которую сам выбрал. Он измерял людей деньгами, собственностью, статусом. Значит, потеря будет говорить с ним на его языке.

— Начинайте процедуру взыскания, — сказала она.

— Когда?

Марьяна закрыла глаза на несколько секунд. Перед ней снова возникло лицо Романа, его самодовольная усмешка, папка на одеяле, слова о Веронике, приказ уйти до рассвета.

— Не сразу. Он сейчас празднует. Пусть насладится победой. Три дня. Ровно столько, сколько ему нужно, чтобы поверить, будто я исчезла и всё досталось ему.

Галина кивнула.

— Три дня последней бесплатной аренды.

— На третий день действуйте полностью. Юристы, уведомления, судебные исполнители, охрана. Всё по закону. Я хочу, чтобы он понял: я не отнимаю у него чужое. Я возвращаю своё.

— Будет исполнено.

Марьяна глубоко вдохнула. Машина остановилась у частного входа, где уже ждали специалисты. Её аккуратно перенесли на каталку и повезли по тихому коридору, отделанному не как больница, а как закрытый отель. В палате её ждало оборудование, мягкий свет, отдельная медицинская команда. Когда капельницы были подключены, а первые анализы взяты, Галина наклонилась к ней.

— Теперь главное — ваше здоровье.

— Да, — Марьяна устало прикрыла глаза. — Я должна встать на ноги. Хочу видеть его лицо, когда он поймёт, кого выгнал.

В это время Роман спал в объятиях Вероники и видел себя хозяином большого дома. В его сне не было ни больной жены, ни смятых бумаг, ни стука часов в пустой спальне. Он был уверен, что новая жизнь началась.

Утром он проснулся в панорамных апартаментах, залитых золотым светом. Вероника спала рядом, обхватив его руку. Роман посмотрел на её гладкое лицо и довольно улыбнулся. Всё получилось. Он избавился от слабости, от кашля за стеной, от бедности, которую видел в Марьяне просто потому, что не умел видеть глубже. Сейчас она, наверное, сидит где-нибудь на вокзале или стучится к родителям в старом районе, думая, как выжить. Роману даже стало смешно. Это больше не его забота.

Вероника проснулась, потянулась и сонно спросила:

— Ну что, она уже вымелась из нашего дома?

— Конечно. Я дал ей срок до рассвета. У неё нет выбора. Ни денег, ни влияния, ни сил.

Вероника улыбнулась и села, позволяя шёлковой ткани соскользнуть с плеч.

— Тогда поехали туда завтракать. Хочу посмотреть, где я буду жить. Эти апартаменты красивые, но тот особняк — другое дело. Там я буду настоящей хозяйкой.

— Поедем, — сказал Роман. — И сразу скажем домработнице выбросить всё, что от неё осталось. Ни одной вещи, ни одного следа.

Через час его спортивная машина въехала во двор. Роман вышел в тёмных очках, уверенный, громкий, довольный собой. Вероника шла под руку с ним так, словно уже принимала поздравления. Он открыл дверь и театрально отступил в сторону.

— Добро пожаловать во дворец, моя королева.

Но внутри их встретила странная тишина. Не хаос, не слёзы, не разбросанные вещи, а идеальная чистота. Роман поднялся в спальню, открыл дверь и замер. Кровать была застелена свежими белыми простынями. Следов разбитого стакана не осталось, ковёр выглядел сухим, тумбочка пустовала. Шкафы, где висели скромные платья Марьяны, оказались пустыми. В ящиках не нашлось ни платка, ни заколки, ни пузырька с лекарством. Эта аккуратность раздражала Романа больше, чем устроенный скандал. Если бы она разбила вазу, оставила записку, заляпала зеркало слезами, он мог бы презрительно усмехнуться и почувствовать себя сильнее. Но её отсутствие было слишком чистым, слишком точным. Казалось, она исчезла аккуратно, бесшумно, не оставив ничего, за что можно было бы ухватиться…