Он спас маленького волчонка, а вскоре оказался перед стаей, которая повела себя совсем не так, как ожидали люди

Когда день стал клониться к вечеру, Остап вернулся к избушке почти с пустой аптечкой: часть бинтов и марли он оставил у ручья, не зная, пригодятся ли они волчице. Он не знал, воспользовалась ли волчица бинтами так, как мог бы человек, но был уверен: она поняла главное. Помощь не несла ловушки. По крайней мере, не от него.

У крыльца он задержался. Закат просачивался сквозь лес медным светом, подсвечивал стволы, превращал мокрый снег в тусклое золото. Между деревьями стояла волчица. Одна. Без стаи, без волчонка, без рычания.

Она смотрела прямо на Остапа. Не как зверь на угрозу и не как добыча на охотника. В этом взгляде была усталость, боль и странное признание: он остаётся чужим, но больше не является врагом. Между ними не было ни приручения, ни обещания, ни той сентиментальной близости, которую люди любят приписывать диким зверям. Было лишь короткое молчаливое согласие: сегодня они оба выбрали не нападение. Остап не сделал ни движения. Он только опустил голову на едва заметный кивок.

Волчица постояла ещё немного, потом развернулась и ушла в тени. Её белая спина растворилась среди стволов так быстро, будто её никогда и не было.

Следующее утро началось звоном капели. Солнце выглянуло бледное, холодное, но всё же настойчивое. Лёд на лужах потрескивал, вода собиралась в тонкие струйки и бежала между корнями. Остап вышел раньше обычного. За ночь тревога не ушла, наоборот, стала гуще. Где-то рядом ходили люди, которым здесь не место.

Он взял рюкзак, нож, бинокль, рацию и направился в сторону ручья, а оттуда — глубже, к старым еловым зарослям. Под снегом проступала мокрая земля, сапоги вязли, ветки цеплялись за рукава. Остап шёл медленнее, чем обычно, не потому что боялся, а потому что теперь каждый след мог оказаться важным: сломанная ветка, слишком ровная вмятина в снегу, чужой запах табака на влажном воздухе. На первый взгляд всё было спокойно, но спокойствие это напоминало тонкую корку льда над глубокой водой.

Недалеко от опушки Остап заметил вмятину в снегу. Присел. Это был отпечаток каблука — широкий, глубокий, свежий. Человек шёл быстро, почти срываясь на бег. Ночная изморозь легла по краям следа, но не успела скрыть его. Значит, прошёл недавно: ночью или на рассвете.

Остап поднялся и пошёл по следу. Через несколько десятков шагов в кустах мелькнул металлический блеск. Он раздвинул ветви и замер.

В снегу лежал капкан. Старый, тяжёлый, с ржавыми зубьями, но пружина была новая, сильная, смазанная. Такие ставили не на мелкую добычу. Такие оставляли на хищника, и смерть в них приходила не сразу. Остап аккуратно присел, осмотрел механизм. Рядом отпечаталась волчья лапа, дальше виднелась тонкая алая полоска.

Кровь была свежей. Не та, что подсохла на боку волчицы. Другая.

— Проклятие, — глухо выдохнул он.

Он обезвредил капкан, зажав механизм ножом и закрепив раскрытые дуги веткой. Потом поднялся, чувствуя, как злость вытесняет холод. Перед глазами встала лапа волчицы с полосой засохшей крови, и Остапу стало ясно: та рана была не одиночной бедой, а частью чужого замысла. Охотники вернулись. И пришли не случайно…