Она согласилась на необычный брак, не подозревая, какая просьба прозвучит в первый вечер после свадьбы
— Это не моя жизнь, — Кира подняла на него глаза. — Меня будто продали. Все решили за меня: где мне жить, с кем быть, чему радоваться. У меня нет выбора.
Слезы стояли у нее в глазах, но голос не сорвался. И впервые за долгое время Кира почувствовала, что говорит не из страха, а из правды. Правда была горькой, неловкой, опасной, но она принадлежала ей.
Первые недели брака стали для нее испытанием на прочность. Она часто ловила себя на грани отчаяния, но что-то внутри не позволяло ей сломаться. Где-то за стенами этого дома существовала другая жизнь — настоящая, свободная, ее собственная. И мысль об этом не давала окончательно угаснуть.
Утренний свет с трудом пробивался сквозь плотные шторы в доме Виктора, оставляя на мебели бледные, почти призрачные полосы. Кира сидела у окна с блокнотом на коленях. Ее взгляд был направлен наружу, но мысли блуждали совсем не там, где лежала улица за стеклом.
Со свадьбы прошло три недели. Для кого-то это был бы короткий срок, время привыкания. Для Киры же каждый день тянулся так мучительно, будто ее медленно стирали. Брак, который родители называли удачным и надежным, оказался красивой клеткой. В ней было тепло, просторно и дорого, но от этого не становилось легче дышать.
Виктор не был жестоким. Он мог быть внимательным, иногда даже мягким, но оставался чужим. Между ними лежала пустота, которую нельзя было закрыть ни подарками, ни спокойными разговорами за ужином. Он не понимал, чего она хочет на самом деле, а может, просто не умел спрашивать так, чтобы получить честный ответ. Его забота была правильной, вежливой, почти безупречной, но в ней не было того тепла, которое рождается из близости.
— Я больше не выдержу, — прошептала Кира, сжимая карандаш между пальцами.
Блокнот для эскизов лежал раскрытым. Когда-то он дарил ей радость, давал ощущение будущего. Теперь же рисунки казались напоминанием о той жизни, которая почти ушла из рук. Виктор не запрещал ей творить, не смеялся над ее идеями, но и не проявлял настоящего интереса. А Кире было мало разрешения. Ей нужно было пространство, где она могла бы быть собой, а не украшением чужого дома.
Она провела карандашом по бумаге, но линия вышла слишком резкой, нервной. Кира замерла, глядя на нее. В этой случайной черте было больше ее настоящего состояния, чем во всех спокойных ответах, которые она давала родителям и мужу. Внутри нее копилось напряжение, и оно уже искало выход.
Внутренний разлад становился сильнее с каждым днем. Ей казалось, что личность растворяется в этом браке, словно краска в воде. Еще немного — и от нее останется только улыбка для гостей, красивое платье и фамилия, которую она не выбирала сердцем.
Мечты о любви, о близости, о честном выборе становились все дальше. Иногда Кира ловила себя на том, что уже не представляет, каково это — просыпаться без тяжести в груди. Ее пугала не только настоящая боль, но и мысль, что однажды она привыкнет к этой боли и перестанет замечать, как далеко ушла от себя…
