Они бросили меня в доме престарелых со словами «Отец ты нам мешаешь жить». Но они не знали одного секрета…

Тарас отвёз меня обратно в «Тихий берег». Всю дорогу мы почти не говорили. Дождь усилился, дворники мерно ходили по стеклу, город расплывался в серых полосах. Я сидел рядом, ощущая во внутреннем кармане заверенную копию завещания. Бумага была тонкой, но весила, казалось, больше всех моих сумок.

У ворот пансионата Тарас заглушил двигатель.

— Ну что? Всё?

— Почти.

— Что ещё?

Я достал телефон, нашёл номер Павла Григорьевича и отправил реквизиты счёта. Потом написал Мирону Степановичу: «Возвращаюсь. Всё в порядке. Спасибо».

Ответ пришёл быстро: «Директор держался крепко. Невестка уехала злая. Чай горячий».

Я невольно улыбнулся.

— Тарас, спасибо тебе.

— Брось.

— Не брошу.

Я протянул ему руку. Он пожал её крепко.

— В воскресенье приедешь?

— Сюда?

— Сюда. Попрошу Романа Кирилловича разрешить накрыть стол в гостиной. Андрей обещал приехать. Хочу, чтобы и ты был.

Тарас посмотрел на меня с недоверием.

— Ты хочешь познакомить меня с сыном?

— Я хочу, чтобы ты тоже не сидел один в воскресенье. Нас будет трое. Два старика и один уже не молодой мужчина — вполне компания.

— Пятьдесят с небольшим — это не старик.

— По сравнению с нами мальчишка.

Тарас засмеялся. По-настоящему, впервые за весь день. Смех этот прозвучал в машине неожиданно тепло.

Я вышел, поднял воротник и пошёл к входу. Берёзы стояли тёмные, мокрые, тяжёлые от дождя. В окнах пансионата горел жёлтый свет, и теперь он казался не таким чужим, как вчера. У самой двери я остановился, достал копию завещания, посмотрел на печать, на свою подпись. Потом убрал документ обратно.

В коридоре пахло ужином — гречкой, котлетами, кипятком. Мирон Степанович сидел на диване у стойки и делал вид, что читает газету. Увидев меня, он сразу отложил её.

— Ну?

— Порядок.

— Завещание?

— Готово.

— Деньги?

— Завтра утром.

— Невестка?

— Уехала.

— Сын?

Я задержался с ответом.

— Приедет в воскресенье.

Мирон Степанович смотрел на меня несколько секунд, потом медленно кивнул. Без улыбки, но с пониманием.

— Чай стынет. Пойдём.

Мы вернулись в комнату номер восемь. За окном всё ещё шёл дождь, берёзы качались в темноте. Я снял куртку, сел на кровать, посмотрел на фотографию Оксаны.

— Ну вот, Оксаночка, — сказал я тихо. — Кажется, разобрались.

Мирон Степанович поставил передо мной кружку и сел напротив. Мы пили молча. Это было хорошее молчание — не пустое, не тяжёлое, а спокойное, какое приходит после сделанного дела…