Они бросили меня в доме престарелых со словами «Отец ты нам мешаешь жить». Но они не знали одного секрета…
Меня оставили в пансионате для стариков так просто, будто я был не отцом, не человеком, а ненужным шкафом, который наконец-то вынесли из тесной квартиры. Сын поставил мою сумку у двери, невестка поправила ремешок на своей сумочке, оба сказали несколько ровных слов — и уехали. Без оглядки. Без последнего взгляда через заднее стекло.
Тогда они думали, что всё уже решено. Что я стар, слаб, растерян и больше ни на что не способен. Что квартира в старом центре города почти у них в руках, надо только немного подождать и оформить бумаги. Они не знали одного: у меня оставался секрет, о котором в семье никто не догадывался…
Меня зовут Николай Петрович Кравец. Мне восемьдесят три года. Я не стану изображать из себя камень: в тот день мне было больно так, что, казалось, внутри что-то треснуло. Но плакать я не стал. За свою долгую жизнь я понял простую вещь: слёзы редко помогают делу. Дело двигают рассудок, выдержка и умение не торопиться. А голова у меня, к счастью, ещё служила верно.
В той квартире я прожил пятьдесят один год. Вошёл туда молодым инженером с женой Оксаной и одним потрёпанным чемоданом. Три комнаты на четвёртом этаже, коридор с паркетом, который всегда жаловался под ногами, окна на тополя. Оксана тогда прошла по комнатам, коснулась ладонью подоконника и сказала, что здесь будет хорошо. Я поверил ей сразу.
В этой квартире родился наш Андрей. Кричал по ночам так, что сосед снизу стучал по батарее, а Оксана смеялась сквозь усталость и говорила, что у сына просто сильный характер. Здесь он сделал свои первые шаги, держась за край дивана. Здесь разбил коленку, когда учился ездить на велосипеде. Здесь в подростковом возрасте хлопал дверью, а потом возвращался на кухню и молча доедал холодный ужин. Здесь он впервые привёл девушку, стеснялся, краснел, не знал, куда деть руки.
И здесь же двенадцать лет назад умерла Оксана. Тихо, во сне. Вечером сказала, что устала, легла пораньше — и больше не проснулась. Я долго потом ходил по комнатам так, будто боялся шумом её разбудить. На холодильнике осталась её фотография, в шкафу — чашки, к которым я не мог прикоснуться, чтобы убрать. За окнами всё так же шумели тополя. Оксана называла их нашими, хотя деревья никому не принадлежат. Просто стоят, живут, переживают людей.
Двенадцать лет я жил один. Привыкал к тишине, к пустому месту за столом, к тому, что по утрам никто не спрашивает, зачем я так рано встал. Андрей звонил по воскресеньям, не всегда в одно и то же время. Приезжал раз в месяц, бывало, реже. Его жена, Марта, появлялась почти через силу. Она садилась на краешек стула, держала телефон в руке, отвечала коротко и всё поглядывала на часы. Я не обижался вслух. Невестка не обязана любить старого свёкра. Но равнодушие в комнате чувствуется не хуже холода из плохо закрытой форточки…
