Они давно старались забыть, что произошло тогда в подвале, пока спустя десять лет прошлое неожиданно не напомнило о себе
Андрей, висевший на привязи, внезапно подал голос. «София, — прохрипел он, — она ведь может быть моей дочерью». Оксана обернулась к нему, и их взгляды встретились.
В его глазах не было страха смерти, только бесконечная тревога. «Возможно…» — тихо ответила она. «Тогда я прошу об одном…» Андрей с трудом сглотнул.
«Не надо пощады. Не надо милосердия. Я принимаю всё. Но… не дайте ей узнать. Никогда. Пусть она думает, что её отец кто угодно, но не насильник. Это всё, о чём я прошу». Яременко, ничего не понимая, переводил взгляд с дочери на Андрея и обратно. «Тебе не страшно умирать?» — спросил он недоверчиво.
«Страшно, — честно признался Андрей. — Но ещё страшнее думать, что когда-нибудь в глазах Софии появится то же отвращение, которое я вижу каждый день в зеркале». Высоко над ними ветер шумел в кронах сосен. «И ты готов навсегда остаться для неё чужим?» — тихо спросила Оксана. «Лучше остаться чужим, чем предстать перед ней чудовищем», — ответил Андрей.
Какое-то движение произошло в глазах Яременко, словно ледяная корка треснула, обнажив что-то глубинное, почти забытое. Он шагнул к Андрею, обошёл его, примериваясь к нему, как охотник к дичи. Оксана затаила дыхание, готовая броситься наперерез.
Алексей, стоявший чуть поодаль, подобрался, готовый к прыжку. Но Яременко неожиданно достал нож и одним движением перерезал верёвки, стягивавшие руки Андрея. «Убирайся!» — хрипло произнёс он.
«И не смей приближаться к моей дочери и моей внучке!» Андрей покачнулся, еле удерживаясь на ногах. Недоверчиво поднёс руки к лицу, разглядывая следы от верёвок, словно не веря в своё освобождение. «Я не понимаю», — пробормотал он.
«Уходи, пока я не передумал!» — процедил Яременко. Потом обернулся к своим людям. «Руслан, отвези его обратно в город!» Андрей, спотыкаясь, сделал несколько шагов, потом остановился напротив Оксаны. «Я не могу просить прощения», — тихо произнёс он.
«Но я клянусь, что сделаю всё, чтобы искупить, если это вообще возможно». «Иди, — Оксана отвела взгляд, — и живи с этим, как я живу все эти годы». Когда Андрея увели, на танцплощадке остались только Оксана, Алексей и Яременко.
«Почему ты его отпустил?» — спросила Оксана, глядя на отца. «Потому что впервые увидел себя в зеркале». Он опустился на бетонную ступеньку, вдруг постаревший и сгорбленный.
«Мы с ним одинаковые. Разница лишь в том, что он признаёт свою вину, а я прятал её за желанием мстить». «Ты наказывал в нём себя», — тихо произнёс Алексей, выступая из тени.
«Своё прошлое, своё преступление. Классический случай проекции». Яременко взглянул на него с усталой усмешкой.
«Умный, значит. Психолог, небось?» Он покачал головой. «Может, и так. Может, я хотел убить в нём себя, молодого. Того, кто не нашёл слов и взял силой. Того, кто сломал жизнь женщине, а потом исчез, не оглядываясь».
«И что теперь?» Оксана смотрела на него, не узнавая. Словно броня, десятилетиями сковывавшая этого человека, вдруг раскололась. «Не знаю, — честно ответил Яременко. — Впервые по-настоящему не знаю, что дальше». Ветер поднялся, раскачивая тёмные макушки сосен. Где-то далеко прогрохотал гром — приближалась гроза.
Тяжёлая летняя гроза. Но теперь они были другими. Все трое стояли на пороге нового, неизведанного перекрёстка судеб…
