Они давно старались забыть, что произошло тогда в подвале, пока спустя десять лет прошлое неожиданно не напомнило о себе
Она сжала его руку, без слов благодарная за эту тихую, несокрушимую верность, на которой держался её хрупкий новый мир. Старый лагерь встретил их темнотой и запустением, ещё более глубоким, чем десять лет назад. Крыши домиков провалились окончательно.
Бурьян поглотил бетонные дорожки, некогда яркие фигурки детей у центрального входа раскрошились от времени и непогоды. Только покосившийся металлический столб по-прежнему тянулся к небу, упрямый, как память о том, что произошло здесь однажды майской ночью. Свет фар нескольких автомобилей, припаркованных у входа, выхватывал из темноты фантасмагорические картины разрушения и упадка.
Оксана шагнула на территорию лагеря, и сердце пропустило удар. Она не была здесь с той самой ночи. Ноги словно налились свинцом, отказываясь нести её дальше.
Но она заставила себя идти, цепляясь за руку Алексея. Их встретил Руслан, молчаливый, с каменным лицом. Провёл через заросший плац к бывшей танцплощадке, где в свете импровизированных прожекторов разворачивалась жуткая сцена.
Андрей с разбитым лицом и связанными за спиной руками стоял, привязанный к тому самому металлическому столбу. Кровь из рассечённой брови заливала глаз, но он упрямо держал голову поднятой, словно нашёл в себе то достоинство, которого всегда не хватало. Николай Яременко стоял напротив, поигрывая тяжёлой свинцовой трубой.
Вокруг столпились его молчаливые подручные, безликие исполнители чужой воли. «А вот и почётный гость!» Яременко обернулся, заметив Оксану. «Как раз вовремя. Я только что рассказывал господину Коваленко, как именно он сегодня ответит за свои грехи». «Отец, остановись!» Оксана шагнула вперёд, отстраняя руку Алексея, который пытался её удержать. «Это безумие!» «Это справедливость!» — отрезал Яременко.
«Око за око. Мучение за мучение. Он должен испытать всё, что испытала ты».
«И чем тогда ты лучше него?» Оксана подошла ближе. «Чем лучше Романенко, Левченко? Ты же сам говорил, насилие и справедливость — разные вещи». «Он заслужил смерть!» — прорычал Яременко, замахиваясь трубой.
«Они все заслужили!» «Как и ты!» — крикнула Оксана, вставая между ним и Андреем. «Разве ты не сделал то же самое с моей матерью? Разве я не плод такого же насилия?» Слова повисли в воздухе, тяжёлые, как свинцовые капли. Труба в руке Яременко дрогнула, замерла на полпути.
«Это другое!» — пробормотал он, но в его глазах промелькнуло сомнение. Яременко попятился, словно от удара. Его лицо вдруг осунулось, постарело на глазах.
Он опустил руку с трубой, которая с глухим стуком упала на бетонную плиту. «Я… не…» — он осёкся, потом тяжело выдохнул. «Ты права. Я такой же. Или даже хуже. Потому что не нашёл мужества искупить свою вину иначе, чем новой кровью…»
