Они думали, что контролируют чужую свадьбу, не подозревая, кто уже ждёт их за праздничными дверями

— Выйди. Ключи — вон туда, в канаву. Медленно.

Парень подчинился сразу. Пальцы его дрожали так сильно, что ключи звякнули о порог и едва не выпали на дорогу. Он забросил их в мокрые кусты, бормоча, что ничего не хотел, что он только возил, что приказали. Назар не слушал оправданий. Он видел перед собой не случайного шофёра, а часть той цепи, которая тащила Марину к чужой подписи и чужой постели. Забрав из бардачка пачку наличных и запасную обойму, он быстро осмотрел салон, убедился, что за ними не едет вторая машина, и только потом вернулся к девушке.

Она стояла у сосны, держась за шершавую кору, и не могла понять, закончился ли кошмар или только изменил лицо.

Назар снял с себя куртку, накинул ей на плечи и присел, чтобы осмотреть разбитые ноги. Вещи у него были грубые, движения — сдержанные, почти сухие, но в этой сухости впервые за много дней чувствовалась забота без похоти, угрозы и расчёта. Он разорвал подкладку, быстро перевязал сбитые колени, потом взял её под локоть.

— Идти сможешь?

Марина кивнула, хотя не была уверена, что сделает хотя бы десять шагов.

— Тогда в лес. Сейчас.

Он не объяснял лишнего. Они оба понимали: как только люди Романа доберутся до посёлка, начнётся охота. Не полицейская, не законная — звериная, злая, с собаками, обрезами, кострами на просеках и обещаниями за голову того, кто посмел вмешаться.

Два часа они шли через мокрый бурелом. Свадебное платье цеплялось за ветки, намокало, рвалось, превращаясь в грязные клочья. Под ногами хлюпала тёмная болотная вода, мох проваливался, корни скользили, и каждый шаг отдавался болью в сбитых ногах Марины. Она почти не говорила. Только иногда сдавленно втягивала воздух, когда очередная ветка царапала лицо или холодная жижа затекала в туфлю. Ей хотелось лечь прямо на мох и закрыть глаза, но мысль о машине, о подвале, о руке Романа на её подбородке поднимала её снова. Впереди шёл человек, которому она ещё не успела поверить, но уже понимала: за его спиной шанс больше, чем на дороге. Страх гнал лучше любого крика.

Назар шёл впереди и выбирал путь так, будто лес был разложен перед ним на невидимой карте. Он заводил их в ручьи, чтобы вода забирала запах, обходил открытые места, избегал мягких просек, где оставались бы следы. Иногда останавливался, вслушивался, прикладывал пальцы к губам, и Марина послушно замирала, стараясь даже не хрипеть от усталости. Несколько раз он возвращался на два шага назад и веткой подправлял примятый мох, бросал сухие листья поверх следов, менял направление так резко, что она теряла понимание, где дорога и где север. Над ними сходились мокрые кроны. Ветер гнал низкие тучи, пахло прелой листвой, сыростью и близким снегом.

К вечеру, когда серый свет начал густеть и проваливаться между деревьями, они вышли к избе, спрятанной в глухой низине между лесистыми холмами. Небольшая бревенчатая изба с подслеповатым окном и тяжёлой дверью выглядела так, будто сам лес выращивал её из земли. Внутри пахло сушёными травами, дымом, железом и старым деревом.

Назар затопил буржуйку. Рыжий огонь ожил в чреве печи, зашуршали поленья, по стенам поплыли тёплые отсветы. Он дал Марине сухие армейские брюки, фланелевую рубашку, шерстяные носки и отвернулся к чайнику, пока она стягивала с себя мокрое платье. В углу висела его выстиранная запасная форма, на полке стояли банки с крупой, под потолком сушились травы, и вся эта бедная мужская берлога показалась Марине дворцом только потому, что здесь никто не запирал её на ключ. Когда она села у печи, укутанная в колючее одеяло, напряжение последних дней наконец треснуло. Марина закрыла лицо руками и заплакала беззвучно, так, как плачут люди, у которых не осталось сил даже на рыдание.

Назар поставил перед ней кружку крепкого чая, открыл банку тушёнки, отрезал хлеб. Сел напротив и молча ждал, пока она сможет говорить. Он умел ждать. Война научила его, что иногда человеку нужно сначала вернуться в тело, почувствовать тепло, пищу, собственное дыхание, и только потом произнести вслух то, что с ним сделали…