Они вышвырнули её из тамбура в ночной лес, забыв проверить документы в её сумочке

Машинист сбрасывал скорость. Это и было то самое место под узловым городом, где состав шел сорок два километра в час. Они дождались поворота.

Они все рассчитали заранее. Тарасенко поднял ее. Один.

Без помощи Романа Олеговича — тот стоял в стороне, прислонившись к стене и смотрел в пол. За двадцать лет железной дороги он мог поднять ее одной рукой. В последнюю секунду, за долю секунды до того, как он толкнул ее, Оксана успела сделать еще одну вещь.

Она посмотрела ему в лицо. Прямо в глаза. Несколько секунд они смотрели друг другу в глаза в темноте тамбура, и она сказала тихо, спокойно, без злости.

«Макс, у тебя жена есть. Заткнись. У тебя жена есть, Макс.

Заткнись, сука. Она узнает. Она узнает, кто ты».

Это была последняя ее фраза в седьмом вагоне поезда номер 44 дальнего следования. Тарасенко толкнул ее. Падение было долгое, дольше, чем должно быть.

Воздух обхватил ее холодом со всех сторон. Запах хвои и сырой земли ударил в лицо. Внизу было темно.

Она ничего не видела, только черная стена. Потом удар. Боком по щебню.

Тело прошло по насыпи и покатилось. Вниз по откосу, потом боком, потом еще ниже, потом затылок ударился обо что-то твердое, шпала или камень, сколько прошло, она не знала. Может, тридцать секунд, может, две минуты.

Она пришла в себя от того, что во рту был странный вкус, сладковато-соленый, металлический. Кровь. Она лежала боком, щекой на земле.

Не на щебне, она сползла ниже, на траву. Под щекой холодная мокрая трава, над ней небо, черное небо в редких звездах, где-то очень далеко стрекотал какой-то поздний кузнечик. Левая половина головы болела так, что она не могла повернуть шею.

Левая ступня была голой. Тапок остался где-то, на щебне или в тамбуре, она не знала. Ночная рубашка была разорвана с правого бока, длинная полоса от плеча до бедра.

По правой руке текло что-то теплое. Она лежала и слушала. Стук колес уходил все дальше.

Сначала был совсем близко, она чувствовала его через землю, через траву, через щеку. Потом стал тише, потом еще тише, потом стал почти не слышен. Состав ушел в темноту, на восток.

Где-то очень далеко прогудел встречный товарняк, два длинных гудка. Машинист встречного увидел впереди семафор и предупредил. И тогда, только тогда, она поняла.

Она поняла, что выжила. Это было хуже всего. Это было гораздо хуже, чем умереть в тамбуре седьмого вагона.

Потому что мертвый ничего больше не должен. Мертвому больше не нужно вставать. Мертвому не нужно ползти по сырой осенней траве в одной ночной рубашке и одном тапке через сентябрьский лес к ближайшему человеку, который тоже окажется человеком из этих мест.

А ей нужно было все это сделать. Сейчас. Немедленно.

Потому что Катюша через четыре дня должна была встретить маму на вокзале в областном центре. Первое движение далось ей через двадцать минут. До этого она не двигалась, просто лежала на боку и смотрела в небо.

Небо было черное, но не сплошное. Маленький кусок Млечного Пути. Звезды были ясные, осенние, недрожащие.

Значит, ветра не было и температура падала. Это была ее первая профессиональная мысль за все время после падения. Холод.

Температура падает. Если она пролежит здесь до утра, ее найдут утром мертвой. Она попыталась сесть.

Тело не подчинилось. Она ощутила это не как боль, а как разрыв между мыслью и движением. Мозг говорил «садись», а руки и ноги не понимали, к кому обращаются.

Левая половина головы пульсировала тяжелой, тупой болью, и эта боль расходилась волнами до самой шеи. Правое плечо она не чувствовала вообще. Это было плохо.

Не чувствовать — это всегда хуже, чем чувствовать. Со второй попытки она поднялась. С третьей встала на четвереньки.

С четвертой поднялась. И тут ее отпустило. Она ничего этого не выбирала.

Это произошло само, как происходит все, что произошло само. Сначала вылетел воздух из груди. Один длинный, сорванный, несвойственный ей выдох.

Потом второй. Потом она поняла, что плачет. Неинтеллигентным, взрослым плачем, когда люди вытирают глаза платком.

Она плакала так, как плакала, может быть, в три года, когда упала с велосипеда во дворе. Голосом. Громко.

С каким-то воем, который шел из живота. Она его не слышала со стороны и не понимала, что это ее собственный звук. Звук шел из нее сам…👉Продолжение, нажмите на кнопку «Вперед» под рекламой👇👇👇