Они вышвырнули её из тамбура в ночной лес, забыв проверить документы в её сумочке

Список личных вещей, переданных в кладовую. Бумажник, в нем двести сорок две тысячи наличными и служебный проездной билет. Часы наручные.

Связка ключей, четыре штуки. Носовой платок.

Спичечный коробок, полупустой. Документы. Паспорт, военный билет, удостоверение.

Все. Бумажка. Какая бумажка? Любая бумажка.

Записка. Листок из блокнота. Клочок газеты.

Чек. Что-нибудь, что мужчина мог положить в нагрудный карман или во внутренний карман пиджака. «Тут нет ничего такого».

Лариса кивнула. Один раз. «А карман нагрудный смотрели?» «Я лично не смотрел.

Смотрел санитар при поступлении». «Кто санитар?» «Минутку». Остапенко встал, ушел.

Вернулся через пять минут с молодым парнем в светло-голубой пижаме санитара. Парню было лет двадцать пять. Лицо у него было простое, невиноватое.

Он просто не понимал, зачем его привели. «Саш, скажи, ты при поступлении мужчину раздевал? Тарасенко, двенадцатый час был?» «Раздевал». «Карман нагрудный?» «Нагрудный.

Пустой был. Я помню, там значок был, юбилейный, ничего больше». «А внутренний пиджака?» «Я в пиджак не лазил.

Его уже скорая вырезала, чтобы дефибриллятор приложить». «Где пиджак?» «В его мешок положили. С остальной одеждой.

В кладовой, девятый ящик». Лариса встала, не сказала ни слова. Просто пошла в направлении лифта.

Остапенко поспешил за ней. «Лариса Сергеевна, сейчас нельзя в кладовую. Кладовая закрыта до утра, ключ у дежурной по корпусу».

«Владимир Борисович, откройте мне кладовую». «Я не имею права». «Владимир Борисович, я двадцать лет на железной дороге.

Я знаю все про региональное отделение и про всех в этой больнице, в том числе про вас. Я знаю, кому вы должны и сколько. Вы можете не открыть дверь, а можете открыть.

Сейчас вы откроете мне кладовую». Остапенко посмотрел на нее, молча. Потом пошел к лифту.

Через двенадцать минут они стояли в полуподвальном помещении больничной кладовой перед оцинкованным шкафом, на котором был выведен номер девять. Лариса открыла ящик. Внутри лежал черный полиэтиленовый мешок, завязанный за углы.

Она развязала. Внутри одежда мужа. Брюки, рубашка, носки.

Пиджак, разрезанный по правому боку. Туфли. Запах.

Обычный запах мужа. Одеколон, шипр, немного пота, табак. Лариса не плакала.

Только нижняя губа у нее дрогнула один раз. Она достала пиджак, расстелила на столе. Сунула руку во внутренний карман.

Пусто. В боковые карманы. Пусто.

Прощупала подкладку. Подкладка была старая, разорванная в одном месте, давно, не сегодня. Засунула пальцы в дыру.

Там под подкладкой лежала бумажка. Это был спичечный коробок. Не тот, что был в общем кармане.

Другой. Маленький, помятый, со стершимся рисунком на этикетке. Лариса вынула его.

Открыла. Внутри спичек не было. Внутри был сложенный вчетверо клочок бумаги, оторванный от листа в клеточку.

Она развернула. Это была мужнина запись. Карандашом, неровно, видно, писал в дороге на ходу несколько цифр.

Шестизначный городской номер областного центра. Над номером две буквы. Л. Б. Лариса смотрела на эти буквы.

Долго. Не моргая. Потом аккуратно сложила бумажку обратно.

Положила в коробок. Коробок убрала во внутренний карман своего пальто. Подняла глаза на Остапенко.

Владимир Борисович, я ничего отсюда не брала. Вы ничего не видели. Хорошо.

Она вышла из кладовой, вышла из больницы. На улице был октябрьский холод. Нет, еще сентябрь, но ночи уже зимние.

Она дошла пешком до телефонной будки на углу улицы возле больницы. Из будки набрала номер. Девушка, соедините с узловым городом.

Линейный отдел транспортной полиции. Дежурный. Соединяю.

В трубке шипело. Потом ответил мужской голос. Линейный дежурный, лейтенант Черненко.

Лариса не назвала свое имя. Она сказала только одно. Скажите, у вас сегодня в линейном отделе помощник прокурора области Ковальчук Оксана Николаевна.

Это правда? В трубке стало тихо. Очень тихо. Дежурный молчал секунд пять.

Это была долгая тишина. Тот, кто сидит на коммутаторе, должен отвечать сразу. Либо да, либо такой информации не располагаю.

Пять секунд тишины – это значит, что у дежурного на столе лежит инструкция, как отвечать на этот вопрос, и инструкция была расплывчатой. Не уполномочен сообщать, сказал наконец Черненко. Понятно, спасибо.

Лариса повесила трубку. Она поняла. Двадцать лет в системе научили ее понимать тишину лучше, чем слова.

Если дежурный молчит пять секунд, значит, есть. Если есть, значит, правда. Значит, прокуроршу действительно выкинули из вагона.

Значит, выкинули ее на ее собственном маршруте, из ее собственного поезда номер 44, бригадиром которого был ее Макс. Значит, ее Макс был причастен. Значит, ее Макс сегодня в восемь вечера зашел в кабинет Савченко «не по работе», как он ей сказал утром, когда выходил из дома…👉Продолжение, нажмите на кнопку «Вперед» под рекламой👇👇👇