Они перешли черту, когда обидели мать вора в законе, и вскоре пожалели о своём решении
Городок загудел не сразу, а как гудит закрытый улей: сначала тихо, потом всё плотнее. Здесь давно привыкли говорить о сильных людях вполголоса, но страх не умеет хранить тайны. Двое людей Гринюка исчезли за одну неделю. Один вернулся на обочину почти голым, с позорной надписью. Второй пропал совсем. И всё чаще в очередях, на рынке, у калиток звучало имя Анны Семёновны, чей дом мешал чужому богатству.
Гринюк начал звонить Романюку по нескольку раз в день.
— Мои люди бегут, Богдан Платонович. Сторожук исчез, Нечай исчез. Это не пьянка и не случайность.
— Успокойся, — отвечал Романюк. — Может, испугались. Может, решили переждать.
— Бугор не из тех, кто бежит от тени.
— Значит, найдём того, кто эту тень бросает.
— В нашем городе кто мог?
— Я здесь глава. Лозовой держит полицию. У нас администрация, суд, люди. Не дрожи раньше времени.
Гринюк хотел поверить, но не смог. Страх уже вошёл в него тонкой иглой и сидел под кожей.
Следующим стал Павел Ратушный, следователь из местного отделения. Тридцать восемь лет, жена, двое детей, служебная квартира, машина в кредит, привычка жить между приказом и собственной выгодой. Он не считал себя плохим человеком. Просто делал то, что делали многие вокруг: начальник сказал — оформил; дело неудобное — закрыл; потерпевший слабый — переживёт.
Именно его подпись превратила нападение на Анну Семёновну в бытовую травму.
— Семья не при чём, — сказал Мирон, выслушав Профессора. — Только он.
Ратушного взяли вечером. Он ехал домой привычной дорогой, думал о продуктах и о том, что Лозовой снова недоволен отчётами. На пустой улице его машину подрезали. Он вышел ругаться — и через несколько секунд уже сидел в другом автомобиле с закрытым лицом.
В старом доме он дрожал сильнее, чем оба исполнителя. Возможно, потому что лучше понимал: форма и удостоверение помогают только там, где темнота признаёт их власть.
— Знаешь, кто я? — спросил Мирон.
— Нет.
— Мирон Сивый.
Ратушный побелел. Узнавание вспыхнуло в глазах и тут же стало страхом.
— Я ничего не делал. Я просто следователь.
— Ты закрыл дело о нападении на мою мать.
— Какое дело? У меня…
— Анна Семёновна Савчук. Дом номер восемь. Ночь. Избиение. В твоём протоколе написано: упала.
Он вспомнил. Это было видно. Плечи опали, взгляд ушёл в пол.
— Мне приказали.
— Кто?
— Лозовой. Начальник. Сказал не копать. Там люди Романюка, а у меня семья.
— И ты выбрал семью ценой чужой матери.
— А что я мог? Пойти против начальника? Меня бы выкинули.
— Ты мог написать правду.
Ратушный усмехнулся — слабо, почти жалко.
— Правда у нас долго не живёт.
— Значит, мы поможем ей продержаться.
Мирон встал и прошёлся по комнате.
— У тебя два пути. Первый: утром приходишь на работу и исправляешь материал. Пишешь нападение, повреждения, давление по земле, фамилии исполнителей. Потом отдельным рапортом — приказы Лозового по этому делу и по другим, где тебя заставляли закрывать глаза.
— Меня уничтожат.
— Карьеру, возможно. Жизнь — нет.
— А второй путь?
Мирон посмотрел на него так, что Ратушный тут же пожалел о вопросе.
— Второй тебе не нужен.
Долго было слышно только дыхание следователя. Потом он кивнул.
— Я сделаю.
— Утром.
— Утром.
Его отпустили без следов. На следующий день Ратушный заперся в кабинете и переписал всё, что обещал. Новый материал лёг в дело, рапорт на Лозового ушёл выше, мимо привычных местных рук. К обеду отделение уже шепталось, а сам Ратушный написал заявление и увёз семью подальше от пожара, который начинался.
Трое из девяти больше не держали стену…
