Они перешли черту, когда обидели мать вора в законе, и вскоре пожалели о своём решении

Станислав Величко почувствовал опасность раньше остальных. Он не был бойцом и не был чиновником. Он был рынком в человеческом облике: мягкая улыбка, быстрый счёт, привычка быть полезным любому, кто сегодня сильнее. Он переживал чужие аресты, проверки, смену хозяев и переделы потому, что всегда чуял, когда надо отойти на шаг.

Когда Сторожук исчез, Нечай уехал, а Ратушный переписал дело, Величко позвонил Романюку.

— Богдан Платонович, ветер нехороший.

— Ты всегда нюхаешь ветер, когда боишься потерять деньги.

— Поэтому я их и не теряю. Люди говорят, приехал кто-то серьёзный. Местным по понятиям дали команду не вмешиваться в ваш городок.

— Откуда знаешь?

— От тех, кто обычно молчит. Если им сказали не лезть, значит, работает человек с весом. И этот вес не наш.

— Паникёр.

— Выживший, — поправил Величко и положил трубку.

Он долго смотрел из окна кабинета на рыночные ряды. Потом решил уехать. Сразу. Пока ещё можно.

Но время уже закончилось.

Вечером его взяли у собственного дома. Высокий забор, один охранник, привыкший больше сидеть в будке, чем защищать, тёплый свет в окнах. Тарас снял охранника тихо, без лишней жестокости, просто уложил на траву до пробуждения. Величко вышел из машины, увидел тело и всё понял. Развернулся — за спиной стоял Демьян.

— Не торопитесь, Станислав Маратович. Разговор у нас деловой.

В старом доме Величко сидел ровнее других. Он не пытался изображать храбрость, потому что храбрость редко приносила прибыль.

— Чего вы хотите?

— Информацию, — сказал Мирон. — И средства на лечение моей матери.

— Какую информацию?

— Романюк. Счета, фирмы, конверты, доли. Кто платит, кому платит, как выводит.

Величко поморщился.

— Это не короткий разговор.

— Ночь длинная.

— А средства?

— Крупная компенсация. Сегодня.

— Серьёзная сумма?

— Достаточная, чтобы ты понял цену жизни.

Величко опустил глаза. Торговаться можно было только там, где оставляют место для торга. Здесь его почти не было.

— Я дам.

— Не всё. Рынок продаёшь и уезжаешь. Навсегда.

— Рынок — моя жизнь. Тридцать лет.

— Тридцать лет ты помогал Романюку отмывать грязь и закрывал глаза, когда ломали слабых. Дом моей матери — часть этой системы. Ты не прохожий.

Величко молчал. Он был умнее многих и понимал, когда «нет» становится пустым звуком.

— Хорошо. Я расскажу.

Он говорил до утра. Профессор записывал, уточнял даты, суммы, фирмы, подставных людей. К рассвету на столе лежала схема: откаты с контрактов, фиктивные договоры, наличные через рынок, доли Романюка, Задорожного, Кулинича, Лозового и Гринюка.

— За мою мать сколько отдали? — спросил Мирон.

Величко ответил не сразу.

— Крупную мелочь по их меркам. Исполнителям — по части. Остальное Гринюку.

— Стандартная плата?

— Да.

— За старую женщину. Стандартная.

Лицо Мирона не изменилось, и от этого Величко стало холоднее.

Через два дня рынок сменил владельца. Покупатель нашёлся из людей Мельника. Величко перевёл компенсацию туда, куда указал Профессор, и уехал без прощаний. Перед отъездом он всё-таки сказал:

— Романюк опасен. У него есть связи выше.

— Знаю, — ответил Мирон. — Поэтому он пока сидит в кабинете.

После Величко трещина в стене стала видна всем…