Обычная встреча в автобусе открыла отцу то, что дочь долго пыталась скрывать

Тем же утром Оксана ехала за машиной. Рядом в такси сидели Дмитрий Аркадьевич и Павел Романович. Они почти не разговаривали, только изредка обменивались короткими взглядами, а Оксана сидела у окна, следя за серыми домами, и пыталась привыкнуть к странному спокойствию внутри.

Ещё недавно одна мысль о встрече с Ларисой заставила бы её дрожать. Она бы заранее придумывала оправдания, боялась крика Романа, думала, что виновата в том, что разрушает «семью». Теперь страх отступил. На его месте осталось ясное, холодное желание забрать то, что принадлежит ей и её сыну.

Дом Ларисы стоял в старом квартале возле бывших мастерских. Подъезд пах мокрыми тряпками и вчерашней едой. На третьем этаже Дмитрий Аркадьевич нажал кнопку звонка. За дверью послышались шаги, потом щёлкнул замок.

Лариса открыла в домашнем халате, с полотенцем на голове. Увидев Оксану и двух мужчин за её спиной, она побледнела и попыталась захлопнуть дверь, но Павел Романович спокойно придержал дверь ладонью, не давая разговору оборваться.

— Лариса Игоревна Литвин? — Дмитрий Аркадьевич показал удостоверение. — Автомобиль Nissan X-Trail зарегистрирован на Оксану Степановну Кравец. Мы сопровождаем собственницу. Если ключи и документы не будут переданы добровольно, она подаст заявление о незаконном удержании машины.

— Я не знала, — быстро заговорила Лариса, пятясь в прихожую. — Роман говорил, что машина его, что он разводится, что жена давно…

— Теперь знаете, — сказала Оксана. Её голос прозвучал ровно, и это удивило её саму. — Вы пользовались машиной женщины, у которой муж отбирал зарплату и оставлял ребёнку копейки. Верните ключи.

Лариса принесла связку и папку с документами. Руки у неё тряслись так сильно, что ключи упали на пол. Оксана наклонилась, подняла их, проверила бумаги и вышла, не оборачиваясь. Только в лифте она позволила себе глубоко вдохнуть.

В тот же день Надежду Павловну отпустили до дальнейшего разбирательства, взяв с неё письменное обязательство являться по вызову. Из здания она вышла согнувшаяся, в измятой одежде, с лицом серым, словно за две ночи из неё вытянули весь привычный гонор. От неё пахло сыростью, чужим потом и страхом.

Она дошла до остановки, опустилась на скамейку и попыталась отдышаться. Сердце билось неровно, в груди давило, перед глазами плавали чёрные пятна. Она схватилась за пальто, хотела подняться, но ноги не удержали. Надежда Павловна упала на асфальт, ударившись виском о край скамейки. Боль была короткой, яркой, а потом всё вокруг поплыло, будто звуки и лица оказались под водой.

Скорая приехала быстро. Фельдшер Иван Григорьевич, усталый мужчина с резкими складками у рта, едва взглянул на пациентку и понял, что время идёт на минуты. Инфаркт был тяжёлым, давление проваливалось, пульс едва прощупывался. В машине ей поставили капельницу, подключили аппарат, и всю дорогу Иван Григорьевич молча следил за монитором.

В реанимации дежурил врач Климчук, рядом работали две медсестры, Анна и Олеся. Они действовали быстро: снимали показатели, вводили лекарства, меняли системы. Надежда Павловна лежала на каталке и слышала голоса так глухо, словно мир накрыли плотной ватой.

Когда опасность отступила, Анна вышла к служебному входу. Там она встретила знакомую Аллу из ближайшего отделения. Разговор был коротким, но его хватило. Алла спросила, правда ли у них лежит та самая женщина, что пыталась отобрать квартиру у дочери больного пенсионера и пугала его смертью.

Анна вернулась в реанимацию и тихо пересказала услышанное Олесе. Они переглянулись. С этого момента забота стала холодной. Когда Надежда Павловна попросила воды, ей кивнули и забыли почти на час. Капельницу меняли грубо, игла вошла не с первого раза, и никто не счёл нужным извиниться.

К вечеру врач Климчук посмотрел анализы и кардиограмму.

— Сердце теперь придётся беречь всю жизнь, — сказал он сухо. — Инвалидность почти неизбежна. Выжили — уже удача.

Надежда Павловна лежала под тусклым светом, не отрывая глаз от тёмного развода на потолке, и думала о камере, о квартире, которую так и не удалось забрать, о сыне, который молчал, и о том, что страх теперь поселился уже в ней самой…